Автор Эзра Ховкин

ЧЕРНОЕ И БЕЛОЕ ПЛАМЯ БОРОД

   У мальчика был особый род памяти, образы в ней двигались и жили, а движения сердца отпечатывались навек.

   Баал-Шем-Тов говорил ученикам: “Главное – не забывать”. Чего же именно – заповедей, что ли? Учебы своей? Или запретов? Мальчик наш знал ответ: нельзя забывать любую каплю Б-жественного света, которая когда-либо освещала твою душу. Любое счастье. Любое добро. Надо помнить евреев такими, какие они есть на самом деле. В славные годы советской власти это свойство – мы назовем его память сердца -сослужило Йосефу-Ицхаку важную службу. Оно сделало его помнящим, разгоняющим тьму.

   Одно из важных воспоминаний – первый большой фарбренген. Так называют собрание хасидов, где ребе держит речь, где евреи делают лешим,заедая водку медовыми коврижками, где поют нигуним  напевы, сочиненные праведниками.

   Мальчику шесть лет. Он с родителями возвращается из Ялты, и несколько недель они живут в Харькове. В один из этих дней – фарбренген.

   Йосеф-Ицхак впервые видит столько хасидов… Известных, важных? Неподходящие слова. Больших. Что это значит, быть большим хасидом? Ни ученость, ни богатство, ни славный род не играют здесь особой роли. Я бы сказал так: “большой хасид” – это человек, который проделал трудный путь и душа которого светит.

   Тяжеловатые названия российских и украинских городов придавали еврейским именам этих людей что-то аристократическое… В памяти мальчика отпечаталось: Хаим-Дов Виленский из Кременчуга, Дов-Зеев Кожевников из Екатеринослава, Довид-Цви Хейн из Чернигова, Яаков-Мордехай Беспалов из Полтавы… Входили все новые и новые. Большая комната была уже забита, а люди прибывали.

   Черные хабадские кафтаны, перепоясанные черными же поясами, золотые оправы очков, белые и черные бороды, не знавшие прикосновения ножниц, как у патриархов… У мальчика был особый вкус и память на благородство лиц, и здесь он видел такие во множестве.

   Мальчика поразило, как эти люди обращаются с его молодым отцом. Почтительно? Не то… Так глядят на обладателя драгоценного камня, свет которого попадает в душу многим.

   В Любавичах было по-другому. Более по-домашнему: Ребе приехал, Ребе уехал, а вон его сюртук сохнет на веревке… Здесь, в Харькове, при слепящем блеске хасидского великолепия все лишние детали исчезли. Какой масти лошади в коляске, велик ли долг бакалейщику – важно ли? Здесь ждали сути – его души. Здесь ждали, когда отец достанет драгоценный камень.

   Протолкнуться вперед не было никакой возможности. Мальчик вскарабкался на лесенку рядом с печкой. Он увидел, что во главе узкого и очень длинного стола сидит отец. Комната наполнена гулом и пением. Отец в круглой шелковой ермолке, одна рука подпирает висок, другая лежит на столе. Его глаза закрыты. Какой-то хасид вскочил прямо на стол и ведет нигун – громко, весело, а остальные подпевают ему. Вдруг наступила тишина: люди поняли, что их Ребе хочет говорить.

   Откуда, ведь он не подал им никакого знака…

   Несколько минут ожидания. Отец открывает глаза и обводит взглядом все лица, каждое в отдельности… Он надевает шляпу и гартл –хасидский пояс. Его лицо светится.

   Метнулось черное и белое пламя бород – люди встали. Лицо отца краснеет и бледнеет попеременно, словно в душе поднимается волна такой силы, которую трудно вынести и трудно удержать. Он просит людей сесть – никто не садится. На лице отца – боль. Он провел рукой по лицу и начал говорить.

   Это – хасидский маамар. Это то, ради чего они собрались здесь: взять слово Ребе в душу и передать его другим, разъехавшись по городам и местечкам.

   Отец говорит, не останавливаясь, лицо его воспламенилось, боли нет и в помине. Он весь – в том потоке, который льется из души.

   Проходит час, больше часа. Люди не садятся. На глазах у многих слезы – почему бы это, ведь ничего грустного не случилось? Мальчик пробирается в смежную комнату, где сидит, ожидая мужа, его мать. Она, представьте, тоже плачет. Вот это уже совсем непонятно и тревожно. Йосеф-Ицхак спрашивает:

   – Что случилось, неужели дяди опять купили лес? Папа не плачет, а ты плачешь, почему?

   – Оставь, – говорит мама. – Ты еще маленький, ты не можешь понять…

   Наверное, она волнуется. Или счастлива.

   Мальчик возвращается обратно. Отец говорит, а хасиды стоят. Но вдруг он закончил, и радостный нигун сломал тишину, хасиды вскочили и начали танцевать. Мальчик в общем вихре. Потом кто-то берет его на руки и передает другому, и так по цепочке, пока не ставят перед отцом. Раввин Харькова, рабби Ехезкель Арлозрров, наливает стаканчик водки и просит сына Ребе сказать лехаим. Йосеф-Ицхак отказывается:

   – Мой меламед говорит, что сначала нужно сказать браху на пирог, а потом уже на все остальное…

   Все улыбаются, раввин угощает мальчика пирогом. Йосеф-Ицхак говорит: “Лехаим!”, – повернувшись сперва к отцу, а потом к остальным хасидам, и пробует крепкое питье. Потом, вспомнив вдруг, шепчет:

   – А знаешь, там мама сидит и у нее на щеках слезы… Глаза отца грустнеют, он шепчет в ответ:

   – Передай ей, что голова у меня больше не болит и сердце тоже. Пусть она отдыхает, не волнуется…

   Йосеф-Ицхак выполняет поручение. Мать улыбается сквозь слезы:

   – Ну, если он сказал так – значит, хорошо…

   ХАСИДСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

   Дедушка мальчика, Ребе Шмуэль, ушел из жизни, когда отцу было двадцать три года. Какое-то время не было ясно, кто станет главой Любавичских хасидов – отец мальчика или его брат, рабби Залман-Аарон. Чаши весов колебались, и длилось это очень долго. Одни говорят – около года, другие – целых десять лет. Выборов не было, голосований не было, братья между собой не спорили, их сторонники не горячились. Выбор происходил сам собою, в напряженной тишине, наполненной ожиданием, учебой и молитвой.

   В центре Любавичей находился хацер  подворье. Это несколько домов, стоящих в форме квадрата: синагога, приемная Ребе, жилища его родственников. Родители мальчика занимали тогда двухкомнатное помещение. В одной комнате была спальня отца и матери, а в другой находился кабинет рабби Шолома-Довбера и стояла кровать мальчика. Каждый вечер к отцу приходил реб Яаков-Мордехай Беспалов, и они учились вместе.

   Однажды реб Яаков-Мордехай подошел к спящему мальчику и сказал, что свет, исходящий от его лица, говорит о чистоте мыслей. Рабби Шолом-Довбер, услышав это, захотел поцеловать сына. Он уже и поднялся, но потом подумал, что вместо поцелуя напишет в честь сына маамар, рассуждение на темы хасидизма. В ту ночь на бумагу легли первые строки маамара на строку из Псалма “Как многочисленны дела Твои…” Когда мальчику исполнилось двенадцать лет, отец подарил ему свое сочинение, сказав:

   – Вот тебе “хасидский поцелуй”. Я потом объясню, что это значит. Этот разговор состоялся, когда отец уже много лет был главой ХА-БАДа. Как он им стал? Вот так – в учебе, в служении, без выборов…