Автор Эзра Ховкин

У хасидов

   ЗА ПОВОРОТОМ

   Ребе Шолом-Довбер и Йосеф-Ицхак ехали в коляске на дачу. Дорога повернула, и они увидели двух хасидов, отдыхавших под развесистым деревом. Это были реб Перец и реб Менахем-Мендл, два меламеда из Бешенковичей. Шли они в Любавичи пешком и, надо полагать, притомились. Ботинки они сняли, шляпы и сюртуки лежали в стороне. Глаза у обоих были закрыты. Реб Менахем-Мендл пересказывал маамар, а реб Перец сосредоточенно его слушал, В этот момент они ни на что не обращали внимания и даже не заметили, что рядом проезжает их Ребе. Отец сказал сыну:

   – Вот уже тридцать три года, как они приходят в Любавичи перед праздником Шавуот…

   Ребе попросил кучера придержать лошадей. Привстал в коляске и любовался евреями.

   СЛИШКОМ ПЛОХО, ЧТОБЫ ГРУСТИТЬ

   Шел 1914-й год. Отправляя сына в заграничную поездку, Ребе Шолом-Довбер предупреждает, чтобы, выполнив поручение, он не задерживался бы в Европе ни одно лишнего дня. Рабби Йосеф-Ицхак как всегда не задает вопросов. Но ответ приходит сам через некоторое время после его возвращения в Любавичи. 9 Аба, в годовщину разрушения Храма, разразилась Первая мировая война.

   Еврейская традиция считает эту дату началом цепочки непрерывных бедствий. Линия фронта проходит по всей черте оседлости. В результате – издевательства русских войск, выселения и погромы. Затем гражданская война в России с ее ужасными погромами, в которых принимают участие все: петлюровцы, казаки, поляки и с безупречным пробором деникинские офицеры. Затем советская власть с “грабежом в законе”, осквернением синагог, уничтожением центров Торы. И, наконец, Катастрофа во время Второй мировой войны.

   Солженицын в своем романе “Август четырнадцатого”, описывая состояние русской армии на момент начала войны, обращает внимание не только на недостаточное количество боеприпасов (при безупречных рейтузах и лампасах), но и на первобытное состояние работы штабов, на отсутствие оперативной разведки, а также телефонов.

   Николай Второй был государь умом простой, даже простоватый, но с амбицией, и военачальники, в большинстве, ему под стать. В особенности дылда-дядя, великий князь Николай Николаевич. Без всякого сговора, но дружно, по-русски, как бьют упавшего, начали они хроническую неспособность свою приписывать еврейским козням.

   Прячут в бородах телефоны и по ним передают в немецкий Генштаб сведения о передвижении русских войск. Скупают нарочно по Руси медную монету, чтобы создать в народе мнение о банкротстве правительства. Подкупленные немцами, с помощью особых машин собираются “выжигать хлеба на корню”. Последние два слуха в официальных циркулярах распространяли директор департамента полиции и министр финансов! Надо ли удивляться, что потом большевики этих “умных” голыми руками взяли…

   По приказу русского командования начались массовые выселения евреев из прифронтовой полосы под предлогом защиты от “шпионажа”. Из Ковенской и Курляндской губерний были выселены несколько десятков тысяч человек – почти все еврейское население. Начальник штаба ставки Главного командования генерал Янушкевич пишет в Петербург, что он считает “все принятые в отношении евреев меры весьма слабыми и не остановился бы перед усилением их в более значительной степени…”

   На фоне этой пляски “мертвых душ” кажется непонятным, почти загадочным желание Ребе Шолома-Довбера остаться во что бы то ни стало на русской стороне. Немцы ведут себя по отношению к еврейскому населению несравненно гуманнее, а он бросает загадочную фразу: “Я видел их кайзера – это настоящий Амалек, ненавистник еврейства. Не желаю находиться под его властью!”

   Провидел будущее?

   Когда линия фронта начинает приближаться к их местам, Ребе вместе с семьей принимает решение покинуть Любавичи и эвакуироваться в Ростов-на-Дону.

   Осенью 1915-го, по еврейскому календарю 16 Мархешвана, Шестой Любавичский Ребе оставляет родное местечко, столицу ХАБАДа, откуда его предки и он сам руководили этим движением в течение ста двух лет, день в день…

   Грустит ли он? Несомненно. Горюет ли? Ни в коем случае. Сидя в вагоне рядом с сыном, Ребе Шолом-Довбер говорит ему, что есть связь между этой датой (102) и цифровым значением слова есод –основание. Понять это можно так: основание движения ХАБАД заложено, теперь нужно строить, распространяться по свету.

   Приехав в Ростов-на-Дону, Ребе начинает действовать по уже созревшему, готовому плану. Он организует сеть ешив в Грузии, начинает открывать хедеры для детей еврейских беженцев, совещается, как обуздать антиеврейскую агитацию правительства.

   Любавичи оказались теперь в России, в самой ее глубине.

Разговор с отцом

   ТАКОЙ ДЕД, ТАКОЙ ВНУК

   Ребе Шолом-Довбер предпочитал не говорить с хасидами о чудесах, которые делали другие цадики, а уж о своих -тем более. Наедине с сыном было по-другому. С глазу на глаз разговор о связи с потусторонними мирами велся как о чем-то весьма обыденном. Жили они тогда уже в Ростове-на-Дону, на окраинах города трещала пулеметами гражданская война, а отец с сыном каждый четверг, как у них было установлено, изучали одну из книг Ребе Цемаха-Цедека. Им попалось трудное место, и ответ, как они ни бились, не находился. Ребе Шолом-Довбер сказал:

   – Придется потревожить дедушку Цемаха-Цедека…

   Наутро он сообщил сыну разгадку трудного места и добавил с улыбкой:

   – Да, дед – это не внук, тем более такой дед…

   А красные, и белые, и петлюровцы дрались за право царствовать на поверхности глобуса, повелевать меридианами и параллелями. О том, что в мире есть глубина, никто не помнил.

   В ПОЛНЫЙ ГОЛОС

   В 1920 году большевистское войско заняло Ростов-на-Дону. Дом, где жил Ребе Шолом-Довбер, находился в центре города. По преданию, Ребе смотрел из окна на одну из обычных и частых красных демонстраций, где рабочие несли кумачовые плакаты, на которых врагам была обещана бесповоротная гибель, а трудовому народу – счастье и вечное блаженство, здесь и сейчас. Бухал барабан, торжественно гудели трубы, музыканты печатали шаг, проходя мимо конфискованных и посему разграбленных магазинов. Ребе отвернулся и сказал:

   – Нет, я с этими на одном свете не уживусь…

   Хасидам было наказано какое-то время не приходить к Ребе – ни на ехидут, ни на молитву, ни слушать хасидут. Только в случаях крайних, когда речь шла о жизни и спасении, пробирались евреи в его дом, стараясь не привлекать к себе внимания.

   Но Пурим – это Пурим. В этот день положено делать фарбренген, и поэтому в просторную квартиру Ребе набились все кто мог. Он просил не предавать дело огласке и предупредил, что присоединится к гостям всего на пару часов сказать хасидский маамар. Даже при Деникине, даже при казаках диких было не так страшно… В городе был объявлен комендантский час, через три часа после захода солнца гостям нужно было успеть попасть домой. Иначе – наказание вплоть до расстрела. И в довершение ко всему просочились слухи, что этой ночью по городу должны пройти обыски. Чего искали? Белых офицеров, оружие, золото, буржуев – все вместе.

   Собрания и всякие сборища победившим пролетариатом были запрещены, а тут – чуть ли не сто человек набилось… Еще один повод для страхов, еще одна причина, чтобы не сидеть за пуримским столом как в прежние времена – весело и вольготно.

   Но вдруг как будто что-то переменилось. Без видимых причин. Ребе вдруг повернулся к одному из хасидов и, достав приличную сумму денег, попросил его купить водки – столько, сколько положено на Пурим. Евреи сделали лехаим, еще и еще. Ребе запел нигун – в полный голос, и хасиды громко подхватили его вслед за Ребе. Ребецен Стерна-Сара, вся дрожа, пыталась уговорить их петь потише, но кто же осмелится отстать от Ребе…

   Меж тем пришли революционные солдаты и рабочие с обыском. Ребе попросил передать им, что сейчас не может их принять, потому что занят со своими хасидами. И тогда спросили люди с револьверами и винтовками: а когда же он освободится? Им ответили: через несколько часов. Дверь захлопнулась, и загремели шаги вниз.

   А через несколько часов отогрелись души у людей, ушел куда-то страх, и от нигуна вибрировали стены. Тут снова пришли с обыском.

   Не знали хасиды как быть. На столе стояла водка, а это было тогда запрещено, на столе были подносы с пожертвованиями на бедных. И это тоже опасно – начнут выяснять, зачем деньги, и кто положил золотую монету, и нет ли у него еще… Хотели евреи убрать со стола опасные предметы, но Ребе остановил их и добавил:

   – Я в теперешнем положении моем не боюсь их вовсе… Вошли в комнату люди с оружием и уставились на Ребе. Слегка отвернувшись от них, он сказал хасидам:

   – Ну, теперь надо начать говорить хасидут, чтобы сделать этим битуль – полное устранение…

   И он стал говорить знаменитый маамар – “Решит гоим Амалек”, где объяснялось, что клипа  нечистая сторона этого мира – не имеет самостоятельного существования, и конец ее – небытие. Он наступит тогда, когда освободится плененный ею свет…

   Люди с оружием смотрели на него долго и молчали. Потом повернулись и ушли.

   Веселье – святое и шумное – продолжалось до четырех часов утра. Видя, что сын, рабби Йосеф-Ицхак, беспокоится за него, Ребе Шолом-Довбер обнял его и сказал:

   – Йосеф-Ицхак, не бойся! Мы будем шлемим  цельными, и ничего нам не сделается… Я не имею в виду – быть цельным, забившись в каморку. Нет, мы будем цельными и целыми, выходя в мир и распространяясь по нему!

   Это звучало как благословение.

   Через две недели, 2 Нисана, в полчетвертого утра, душа отца, душа Ребе ушла из этого мира.

   Сын, Йосеф-Ицхак, сорокалетний, бывший к тому времени отцом трех взрослых дочерей, почувствовал себя очень одиноко.

   Они всегда были вместе, во всех трудностях.

   Где-то в отдалении тяжело бухал коммунистический барабан. Совсем рядом, по всей России, ждали хасиды, ждали евреи.

   Отец наказал “выходить и распространяться”…

   Он всегда был послушным сыном.