Непокорившийся, продолжение, 20
Автор Эзра Ховкин
Несколько господ собралось в доме барона Гинцбурга, сына старого Евзеля, который давно уже сменил имя Нафтали-Герц на более возвышенное и “петербургское” – Гораций… Почему же не назвался тогда Василием или Петром? Наверное, сработало здесь особое еврейское чувство такта, когда чужое имя бралось как псевдоним, как плащ, чтобы к душе не прижимать слишком сильно…
Большинство собравшихся принадлежало к верхушке “Общества для распространения просвещения” – сам барон, а также Давид Файнберг -юрист, работник железнодорожной компании и еще несколько таких, как он, образованных, предприимчивых. Был на этой встрече также рабби Шолом-Довбер из Любавичей. Словом “Ребе” старались его не называть, поскольку это было несовременно. Да и не верили присутствующие ни в какие благословения, прозрения и прочую мистику. В их жизни Творец находился очень далеко, как точка на небосводе.
Разговор шел о вещах важных: положение евреев в черте оседлости, нападки на них живодеров из правительства, как помочь… Кто-то предложил открывать ремесленные училища для мальчиков, где они приобретут профессию, а также выучат русский язык, а также получат правильные сведения об устройстве мира. И тогда мы избавимся от этой язвы – смешной и нелепой фигуры мелкого торговца с его суетливыми манерами и карикатурной русской речью. Увы, сейчас этот тип доминирует, выставляя еврейство на смех в глазах других народов. И даже антисемиты, знаете, в чем-то бывают правы…
Эту тему подхватили. Кто-то рассказал еврейский анекдот. Кто-то стал делиться впечатлениями о поездке в Минск и Витебск через море местечек, которое лежит между ними… Забавные сценки: два торговца вразнос подрались из-за покупателя. Хозяйка гостиницы всех постояльцев – и мужчин, и женщин – называет “по-французски” – “мусью”… И еще, и еще…
Господа в гостиной от души смеялись. Формула “мы – уже не эти”
согревала, веселила, как стопка с мороза.
Ребе Шолом-Довбер не выдержал. Он сказал:
– Вы должны были бы плакать… На него посмотрели. Он продолжал:
– Вам, общественным деятелям, нужно плакать о бедах ваших братьев, а не смеяться над теми, кто торгует перекупленной у крестьян свиной щетиной, или над их женами, которые несут на базар курицу или корзину с луком. Можно представить, какие миллионы они на этом заработают…
Хозяин дома пытался что-то возразить, но не мог собраться с мыслями. Гость продолжал:
– Если вспомнить, то ведь и господин Файнберг сидит сейчас в Петербурге потому, что в свое время понравился одному из руководителей вашего “Общества”, и тот назначил его директором школы. Если бы не эта поддержка, он мог бы бродить сейчас с коробом по рынку в Лиозно вместе с другими мелкими торговцами, а не смеяться над ними, сидя в мягком кресле… Это позор и стыд, вдвойне позор и стыд для тех, кто претендует на то, чтобы защищать интересы наших братьев в правительственных сферах…
Барон Гинцбург вмешался:
– Рав Шнеерсон, мы знакомы давно, и я всегда считал вас человеком выдержанным и хорошо воспитанным. Не забывайте, что мы все-таки в Петербурге, а не в местечке в базарный день…
Ребе ответил:
– Я от души желаю вам приехать в базарный день в местечко, чтобы посмотреть на евреев в залатанных одеждах, дрожащих от холода, с лицами, горящими от волнения… Они мечтают заработать, потому что они хотят жить! От того, как они сейчас обернутся, зависит, что будет есть их семья в течение всей недели… А их дети, которые бродят по нетопленному дому босиком, ожидая, когда отец вернется с рынка… Вы не видели этой картины, но эти господа, ваши помощники, видели предостаточно! Может, они сами были такими детьми… Как же могут они смеяться?
Ему никто не возразил, не ответил.
Справедливости ради нужно сказать, что члены “Общества” сделали немало хороших дел. Барон Гинцбург, действительный статский советник, боролся за равноправие евреев, жертвовал большие суммы на строительство синагоги в Петербурге, возглавил Комитет помощи жертвам погромов, содействовал переселению евреев в Эрец-Исраэль. И с Любавичским Ребе они встречались еще не раз и не только спорили, но и сотрудничали…
Лишь одно “но”: он двигался прочь от горы Синай, туда, поближе к Египту. Со своими миллионами он мог натворить дел и натворил: еврейские школы, которые он субсидировал, воспитали поколение Свердловых и Кагановичей, людей, которые сами вошли в Египет, которые уже не манили своих братьев за собой, а загоняли их туда силой…
Но в начале века это было пока лишь тенью на стене, пророчеством. А барон Гинцбург не верил в пророчества. Он был тем самым царским сыном из притчи Ребе Шмуэля, который сам прижился среди дикарей и учил других этому искусству.
Он сумел пробудить дикаря в собственной душе. Это был очень интеллигентный дикарь: барон щедро жертвовал на бедных студентов, он основал в Петербурге Археологический институт и Институт экспериментальной медицины. Может, сотрудники этого института были среди тех, кто помогал прописать мумию Ленина в мавзолее – большевистской копии древних пирамид.
Гость из Любавичей появлялся на пути Гинцбурга несколько раз, пытаясь повернуть его, заставить двигаться к горе Синай. Но ведь всем известно, что вокруг этой горы ходят смешные евреи в обтрепанной одежде, и ветер, ветер пустыни валит с ног… Барон не захотел.
У хасидов
БЕЗ СЛОВ
Уже женатый, уже будучи директором ешивы, Йосеф-Ицхак продолжал заниматься со своим старым учителем, реб Шмуэлем-Бецалелем. Однажды, это было на даче в нескольких десятках верст от Любавичей, учитель объявил ученику, что завтра занятия отменяются. Через несколько дней они возвращаются в Любавичи, и он хочет посвятить завтрашний день уединенной прогулке, чтобы попрощаться с деревьями, лужайками и ручьями, с которыми реб Шмуэль-Бецалель познакомился этим летом.
ВНУТРЕННЯЯ ЦЕЛЬ
Через поле
Йосеф-Ицхак с молодой супругой, отцом и матушкой отправился летом, как и прежде, на дачу в деревню Олевка.
Как разнятся цвета времени – речь идет не об эпохах, а о днях, о дне…
Вот они только что приехали – узлы у крыльца, лошадей еще не успели распрячь. Через зеленеющее поле по тропинке движется процессия: богатый арендатор реб Ицхак, а за ним следом сыновья, зятья и прочая родня несут пыхтящий самовар, а также всевозможные сыры, пироги и твороги. Реб Ицхак всегда встречает их так в день приезда, чтобы, пока не распакуются, было чем закусить.
Чтобы не обидеть его, Ребе Шолом-Довбер садится за стол. Род реб Ицхака живет в этих краях на птичьих арендаторских правах уже 150 лет. Сам он сейчас, в праздничной одежде, прислуживает Ребе: наливает чай, убирает тарелку, ставит блюдце и очень горд этим.
Ощущение: патриархально, наивно, чисто, не спеша…
Вести
Надо очень рано встать. В пять утра у него уже назначен урок с двумя подростками. Потом миква, молитва, завтрак. И совещание по поводу ешивы – в десять утра, у отца.
К этому совещанию нужно подготовиться. Сейчас в ешиве “Томхей тмимим” есть две группы учеников. Одна занимается в Любавичах, другая – в местечке Зембин, недалеко от Минска. С теми, что в Зембине, ведет занятия рабби Шмуэль-Грейнем Эстерман. К нему ездил с проверкой реб Ханох-Гендель. Он вернулся вчера под вечер с заполненным вопросником, в котором было записано, что учили бохрим по Гемаре и по хасидуту; какой характер у каждого из них; сколько раз и по какому поводу их наставник устраивал с ними фарбренген.
Эти записи надо рассортировать – разложить по 27 конвертам. Каждый конверт – досье на ученика, из которого видно, что успел он узнать и как вел себя в течение учебного года.
Совещание начинается в десять и заканчивается в час дня. Кроме отца и сына в нем принимает участие инспектор – реб Ханох-Гендель. Ребе хвалит сына за порядок в досье и других документах: ясно, емко, кратко… Но за этим следует нечто вроде допроса с пристрастием: Ребе спрашивает то сына, то инспектора о том, как ученики усвоили материал, об условиях жизни бохрим, чуть ли не о каждом дне их учебы. ..
После этого отец диктует Йосефу-Ицхаку: что из хасидута должен впредь учить каждый из юношей и о чем с ним должны побеседовать наставники для тикун мидот – улучшения черт характера… Эти записи надо переписать начисто до четырех часов дня, когда у них назначено следующее совещание.
Вторая встреча длится до восьми вечера. Обсуждаются финансовые вопросы. Перерасход средств составляет 342 рубля. Для тех экономных времен сумма приличная. Больше всего задолжали двум домохозяевам из Зембина, реб Исроэлю-Лейбу Калинскому и реб Лейбу Хейфецу -198 рублей.
Реб Ханох-Гендель говорит:
– Сейчас самое время отправить посланцев по городам к нашим людям собирать пожертвования на ешиву. Ребе отвечает:
– Нет. Сначала я хочу встретиться с учениками и посмотреть, какие перемены наступили в них после того, как они год учат хасидут под вашей опекой. А уже тогда можно говорить о посланцах…
Ребе остается с сыном наедине и поручает ему составить нечто вроде инструкции для преподавателей ешивы на основе тех записок и писем, которые он завтра ему передаст.
Ребе идет в микву, он ходит туда два раза в день, утром и на закате. Йосеф-Ицхак устал и, несмотря на успехи в оформлении документов, испытывает к этому занятию сдержанную неприязнь. Правда, он писал потом, что чувствует по отношению к своим канцелярским занятиям “духовную обязанность”.
Ощущение: запах чернил. Разлинованная бумага стоит перед глазами: в одной графе – весьма кратко о духовном состоянии каждого ученика, в другой – поневоле подробно – сколько заплатили за дрова, сколько за ночлег, а сколько задолжали и за то, и за это…
Перед рассветом
Это было уже по приезде в Любавичи. Спозаранку, когда черная тушь ночных облаков стала сиреневой и даже чуть розовой, реб Менахем-Мендл Кантор, прислужник отца, постучал в дверь Йосефа-Ицхака и сообщил, что Ребе зовет…
Идя по коридору, Йосеф-Ицхак и ругал, и оправдывал себя, что сейчас, в дни праздника Суккот, он не просматривал ежедневную почту. Правда, отец сам освободил его от этой обязанности на время праздников… Но в столицах об этом ничего не знали, и генерал-губернатор Москвы, великий князь мерзавец Сергей Александрович усердно осуществлял свою главную цель – “оградить город от евреев”. Их высылали, арестовывали, синагоги закрывали… Кроме московской проблемы было много других. Поэтому Йосеф-Ицхак вошел в кабинет отца со смешанными чувствами.
Ребе Шолом-Довбер встретил его с улыбкой. На столе валялись распечатанные конверты: он уже все прочел. Разговор зашел, однако, совсем о другом.
Йосеф-Ицхак потом записал в своем дневнике:
“Из самой глубины сердца благодарю я Всевышнего, делающего добро, за то, что послал Он мне милость в глазах отца и за ту внутреннюю и крепчайшую связь, которая между нами… Отец раскрыл предо мной тайны “святая святых”, о чем нельзя написать даже намеком…”
Ощущение: темнота, таящая свет.
