Виталий Бронштейн

***

Сигизмунд Львович Биренбаум был воплощением закона. Справедливый, неподкупный, педантичный до последней запятой в уголовном кодексе. В его кабинете, пропахшем старыми бумагами и растворимым кофе, царил идеальный порядок, а на стене висел единственный портрет — Фемиды с опущенным забралом, словно та, наконец, могла видеть правду.

Его жизнь была разделена на две части, и обе они были полны холода.

Дома его ждала тишина. Жена давно привыкла к поздним ужинам и ответам типа: “Подожди, это дело о рейдерстве, оно важнее сейчас, чем выбор обоев.” Она не ушла, но их брак превратился в судебное разбирательство, где каждый ждал, пока другой, наконец, признает свою вину за их одиночество.

На работе он был изгоем. В коридорах суда его боялись и ненавидели. Прокуроры, защитники и, что хуже всего, коллеги-взяточники видели в нем живой укор. Для них Сигизмунд Львович был не просто идеалистом, а угрозой их прибыльному миру. Когда очередная многомиллионная махинация рушилась под его стальным взглядом и безупречным знанием прецедентов, по суду разносился еле слышный вздох облегчения, который тут же тонул в ропоте ненависти.

Но самым горьким было то, что даже те, кто благодаря ему избегал тюрьмы или получал законную компенсацию, не испытывали никакой благодарности. Они пожимали плечами: “Ну, закон есть закон. Судья просто сделал свою работу.” В их глазах не было восхищения, только равнодушие. Он исполнил должное — это не повод для фанфар.

Однажды утром Сигизмунд Львович не пришел на работу. Он умер во сне, сидя за рабочим столом, склонившись над делом, которое, по слухам, могло вывести на чистую воду мэра города.

Его уход прошел почти незамеченным. Газеты упомянули о “скоропостижной кончине честного судьи”, а те, кому он вынес справедливый вердикт, продолжили свою жизнь, даже не думая о том, кто спас их.

Зато среди его коллег-махинаторов началось ликование. Они не скорбели, они делили его оставшиеся дела и облегченно вздыхали: “Наконец-то этот старый зануда не будет нам мешать!”

И вот Сигизмунд Львович оказался на Небесах. И тут его настигло самое страшное одиночество.

Все попадали в Рай не поодиночке. Инженеры встречали своих бригадиров, врачи — коллег-хирургов, учителя — своих директоров. Они обнимались, вспоминали земные трудности, делились радостью, что их земная жизнь выдержала Божественное судилище, и им было с кем разделить вечность.

А Сигизмунд Львович безутешно бродил один. Он оглядывался, ждал. Может, окажется хоть один судья, хоть один, кто не променял мантию на звон монет. Но Рай для него был был пуст. В его вечной жизни не было никого, кто бы разделил с ним его тяжкий и праведный путь.

И вот в его сердце зародилась тяжкое сомнение. “Я провел всю жизнь в холоде. Я потерял семью, меня ненавидели живые, и забыли спасенные. А они, те, что брали, возможно, жили веселее и умерли счастливее. Уж лучше бы я был на земле таким, как другие…”

И тогда, в этот момент глубокой тоски и сомнения, к нему обратился Голос, объемлющий весь Рай.

“Мой верный сын, ты грустишь, что здесь нет твоих коллег. Но именно потому, что ты остался один, ты доказал Высшему Суду свою праведность.”

“Служение Закону — это не профессия. Это одинокий путь, который требует, чтобы ты стоял против целого мира. Если бы ты нашел здесь хотя бы одного из тех, кто делил с тобой земной суд, это означало бы, что ты хотя бы раз дрогнул, чтобы вписаться в их ряды. Они служили земной справедливости, но ты служил Моей Правде.”

“Ты спрашиваешь, почему ты здесь один? Потому что твоя награда — это не земное общество. Твоя награда в том, что ты будешь вечно сидеть рядом с Творцом Закона. И твой праведный покой стоит больше, чем тысяча фальшивых попутчиков по Моей Обители”

________________________________ 

Что здесь интересно: задав эту тему ИИ, я предложил ему, по своему усмотрению, выбрать слова Бога. Или сказать, что судья мог быть такими же, как другие, и счастливо пройти свой жизненный путь, или – стоять на страже Закона. ИИ выбрал последнее. ИИ верит в Бога и законопослушен?