История эта закончилась благополучно. Солдат, упавший в лестничный пролет, не только остался жив, но даже ничуть не пострадал – пьяные хорошо переносят падения. Я с Юрой Мельником попал на такси в часть, а все остальные участники драки были задержаны и препровождены в городскую комендатуру. Их поодиночке допрашивали и, как вы понимаете, главным вопросом был один: назвать майора, который выдавал себя за старшего патруля и смылся с места происшествия на такси. Меня никто не выдал. Горжусь.
На следующий день, когда я принес командиру очередную порцию шифровок на подпись, он спросил: известно ли мне, что мой дружок Дима Мечик отдыхает в комендатуре, и знаю ли я вообще что-нибудь об этом?
– «Ведь там, кажется, был еще какой-то майор из нашей части», – озабоченно добавил он, – хотелось бы знать, что это за мерзавец, который бросил своего друга в трудную минуту…»
При этом он так внимательно посмотрел на меня, что мне ничего другого не оставалось, как тут же ему во всем признаться.
– «Я так и думал, что это была форма нашего начальника штаба, – медленно произнес подполковник, – бросает ее, мудак, повсюду, чтобы домой не таскаться… Так ты говоришь, он кричал: – «Я вас прикрою! Спасайте майора!»? – восхищенно переспросил мой боевой командир.
– «Вот тебе и плакса! С таким можно воевать – уважаю!» – вынес он окончательный вердикт и послал дежурного офицера забрать Димку из гауптвахты.
С полгода спустя в нашей части произошло еще одно знаковое для нас с Димкой Мечиком событие. Стрелялся Александр Дьяченко, первогодок из Ставрополя, нелюдимый, внешне высокомерный парень из профессорской семьи. Чистил в ружейной комнате свой автомат, да вдруг приставил его к груди, навалился и нажал на спуск. Вся казарма сбежалась на выстрел, один Димка не растерялся: стал мгновенно вызванивать медиков. Дьяченко в тяжелом состоянии забрали в госпиталь, а на следующий день оттуда сообщили, что самострел наш оказался невероятно удачлив: пуля прошла в нескольких миллиметрах от сердца, каким-то чудом не повредив жизненно важные органы.
Порядок в армии в те времена был таков: если солдат стрелялся в не очень важное для лишения себя жизни место, в конечности или еще куда-нибудь, это расценивалось, как попытка к дезертирству, и после излечения такому бойцу светил срок. Выстрел же в грудь или живот считался прямой попыткой суицида, и таких ребят, если они выживали, как психически неполноценных, немедленно комиссовали из армии.
В случае Дьяченко, стрелявшегося в область сердца и только чудом не погибшего, все было настолько ясно, что уже через месяц он оказался с белым билетом в родном Ставрополе.
Но это я забежал вперед. А тогда, на следующий день после попытки Дьяченко свести счеты с жизнью, я рассказал Димке о звонке из госпиталя и поделился соображениями по поводу того, что иногда действительно случаются чудеса. Ведь после такого выстрела, по словам медиков, выживает, в лучшем случае, только один из ста тысяч, и таким везунчиком как раз оказался этот профессорский сынок-придурок. И мы теперь с Димкой останемся пахать в армии, а он вернется домой клеить папочкиных студенток. На что Мечик, как-то странно на меня посмотрев, сказал:
– «А я в чудеса не сильно верю. Не думал тебе об этом говорить, но принесу сейчас одну вещь, которую я вчера нашел в тумбочке Саши Дьяченко, и ты собственными глазами убедишься, что никакой он не придурок. Везение у него действительно было, но чудом там и не пахло. К нему он неплохо подготовился».
Мой друг отправился в казарму и через пару минут положил передо мной старую тонкую книжонку в жестком потрескавшемся переплете.
«Что это?» – удивился я.
«Смотри сам, открой, где закладка!»- сказал Дима.
… В руках я держал анатомический атлас. Открыл в месте закладки, и у меня перехватило дух: крупный цветной рисунок торса человека в разрезе четким штрих-пунктиром пересекала острая, вдавленная в мелованную бумагу, карандашная линия…
Она проходила, не касаясь ни сердца, ни кровеносных артерий, ни развернутых легких. И даже из спины выходила, заботливо минуя узел лопаточной кости.
– «Это же надо: так точно все рассчитать! – вмиг пересохшим голосом сказал я. – Как же он все-таки рисковал. Ведь если б дрогнула рука или не точным оказался угол…»
– «Вот поэтому я никому, кроме тебя, не показал этот атлас. Парень крупно рисковал, и не нам его судить. Я бы лично на такое не пошел, – жестко заключил мой товарищ, – гражданка того не стоит».
Мы с Димой часто беседовали, делились своими планами и мечтами. Он бредил мощными мотоциклами, его влекли девчонки и скорость. В части Мечика уважали и даже, несмотря на его хилое сложение, немного побаивались, считая психованным. Мне помнится один момент – сейчас неудобно в этом признаваться – как мы с ним, когда отношения СССР и США серьезно обострились из-за войны во Вьетнаме, написали заявления с просьбой отправить нас к месту ведения боевых действий для оказания интернациональной помощи нашим восточноазиатским братьям.
Боже, какими тогда мы были дураками!
«Есть ли у тебя какой-нибудь жизненный девиз?» – поинтересовался как-то Димка.
Я мучительно напрягся и с гордостью выпалил недавно вычитанное: «Быть, а не казаться!»
«И у меня есть, – сказал Димка. – Как тебе: «В хилом теле – здоровый дух!»
Мне и теперь кажется, что лучше о моем армейском друге сказать было просто невозможно. В его хилом теле действительно был в высшей степени здоровый, на зависть многим – свободолюбивый и сильный дух. Интересно, как дальше сложилась его судьба, жив ли он, вспоминает ли армию? Прости меня, Димка, что мы потерялись…
