Ушел из жизни прекрасный человек. Безвременно и нежданно. Еще вчера он был на фарбрейнгене, организованном нашим раввином в честь доброй памяти Любавичского Ребе. Мы говорили о будущем, не зная, что произойдет на следующий день. Что тут можно сказать – Всевышнему виднее! К сожалению, Константин Лудмер так и не увидел этот материал, который должен был вот-вот выйти в газете «Шомрей Шабос».
Да будет душа его завязана в узел жизни!
Первый эндоскопист Херсонщины.
На вопросы руководителя пресс-службы Херсонской еврейской общины В.А.Бронштейна отвечает человек, имя которого хорошо известно многим херсонцам. В нашем городе прошла большая часть жизни Константина Натановича Лудмера, героя настоящего интервью. За исключением того времени, когда он учился в Молдавии, служил в рядах Советской Армии и работал после получения высшего образования в сельской местности. Итак, перед вами жизненный путь уважаемого члена нашей общины, с которым, если не каждый день, то уж несколько раз в неделю наверняка, можно встретиться в молитвенном зале синагоги.
Корр. – Если можно, Константин Натанович, несколько слов по установочным данным вашей биографии.
К.Л. – Что можно о себе сказать? Родился я в Херсоне, мои родители тоже херсонцы. Здесь я окончил среднюю школу, всегда мечтал стать врачом, потому и поступил в наше же медучилище, где и поднялся на первую ступеньку к намеченной цели: получил специальность фельдшера.
Корр. – Вы же, вроде, прекрасно учились в школе, почему не поступали сразу в мединститут? Зачем было терять несколько лет?
К.Л. – Ну, я не считаю время учебы в медучилище – потерянным. Мне эти годы многое дали в плане реальной медицинской практики. Да и потом, скажем прямо, в те годы поступить еврею сразу после школы в мединститут – без какого-то огромного блата или больших денег – был не очень реально. Нет, нет, я не хочу сказать, что врачами евреи или неевреи становились только левыми путями, безусловно, были разные ситуации. Но более надежным для получения высшего медицинского образования мне все-таки представлялся неторопливый ступенчатый путь, который довелось пройти мне и многим другим моим знакомым.
Корр. – Если не секрет, откуда такое страстное желание стать врачом, в вашей семье были медики?
К.Л. – Да, нет. Мои родители не имели к медицине никакого отношения. Папа всю жизнь работал инженером, сейчас живет в Израиле. Правда, насколько я знаю, моя доброй памяти покойная мама тоже хотела лечить людей, но у нее это не получилось: после возвращения из эвакуации многое пошло не так, было утеряно время… А насчет желания стать врачом, честно признаюсь, хотя это и может звучать не очень серьезно: моя любимая бабушка, Ида Готлиб, часто болела, и я, как любящий внук, с детства мечтал помочь ей и излечить ее болезни.
Корр. – Вы имеете какое-то отношение к известной семье заместителя генерального директора завода им. Петровского господина Готлиба?
К.Л. – Не «какое-то», а вполне прямое: он брат мамы, мой родной дядя. Только вы не точно выразились: он не «заместитель», а бывший заместитель, ведь сегодня того завода практически нет, есть предприятие с совсем другим названием, которое почти ничего не производит. Когда там работал мой дядя и другие евреи (разумеется, в составе многотысячного коллектива людей других национальностей) завод Петровского ежегодно выпускал десятки тысяч тракторов и другой сельхозтехники. Увы, все прошло…
Корр. – Мне рассказывал один наш общий знакомый, что о вас еще в медучилище ходили разные легенды, что-то, помнится мне, связанное с «узелками»…
К.Л. – Да ничего там особенного не было. Просто дружеский треп такой: вот, Костя наш -чудик! Все свободное время с катушкой ниток ходит, узелки какие-то вяжет… А на самом деле это было вовсе не чудачество. Чтобы стать хирургом, нужно постоянно разрабатывать чуткость пальцев. Это в какой-то степени сродни тренажа вора-карманника. Мне посоветовал делать так один толковый хирург, ну я и упражнялся, готовил себя к хирургии. Кстати, пусть это не выглядит, как похвальба, но на 4-м курсе медучилища я свободно вводил больным наркоз и даже, при случае, делал несложные операции.
Корр. – Сразу после медучилища – в медин? Или успели поработать в сельском ФАПе?
К.Л. – Пошел в армию и уже там применял полученные знания. В основном, при пулевых ранениях и других травмах солдат действующей армии.
Корр. – Постойте, какая может быть действующая армия в конце 60-х? Ведь до Афганистана еще оставался добрый десяток лет!
К.Л. – Пришлось поучаствовать во вводе советских войск в Чехословакию в 1968 году. Я
Был там с первого дня, вошел с первым эшелоном. Нам там прилично досталось, но об этом не принято говорить. Все-таки давили чужую революцию. Хотя тогда нам казалось, да и так всем объясняли, что мы выполняем свой интернациональный долг, спасаем завоевания Великого Октября от поползновений западной «псевдодемократии».
Хотите знать, как нас там встречали благодарные чехословацкие граждане? Громко и горячо: где пулями, где «коктейлем Молотова», а где просто лозунгами и транспарантами с такими надписями, что после этого плохо по ночам спалось «освободителям»… Лучше уйдем от этой темы.
Корр. – Почему после армии вы выбрали Кишиневский мединститут, а не Одесский или Симферопольский? Вроде эти поближе…
К.Л. – Скажу вам то, о чем сейчас мало кто знает. Кишиневский мединститут по тем временам был довольно серьезной фирмой. Между своими его частенько называли: «Второй Ленинградский медицинский». Потому что во время войны профессорско-преподавательский состав Ленинградского мединститута был эвакуирован в Кисловодск, а после освобождения Молдавии, когда нужно было восстанавливать Кишинев, туда и пригласили для создания нового мединститута коллектив кисловодских (читай –ленинградских!) медиков. Вот такая история. А мы, студенты, тогда очень этим гордились – такими профессорами, имена которых знали не только в Советском Союзе…
Корр. – Как училось студенту мединститута Лудмеру, не «валили» вас на приемных экзаменах?
К.Л. – Я поступал после Чехословакии, уже имелась кое-какая биография: среднее специальное медицинское образование, работа в полевом госпитале, так что мой выбор воспринимался как осознанный, и никаких препятствий ни в ходе поступления, ни при дальнейшей учебе, я не чувствовал. Более того, мои педагоги относились ко мне очень хорошо. С третьего курса я торчал сутками в клинике при мединституте. Прошел там, как говорится, трудовой путь от санитара до врача. С 4-го курса стал постоянно оперировать. Расскажу случай, которым горжусь до сих пор: однажды знаменитый профессор Прокопчук делал утром разбор ночного дежурства и обнаружил в рабочем журнале запись, по поводу которой сделал замечание дежурному врачу: «Даже если оперировал Лудмер, то он всего лишь студент 5-го курса, и мы не имеем права записывать его главным оператором, учтите это на будущее!». Хотя к тому времени я уже делал операции, и иногда довольно непростые, полным ходом. Вот тогда-то и пригодилось умение «завязывать узелки».
Корр. – Как сложилась ваша медицинская судьба после мединститута?
К.Л. – Еще в годы учебы я женился на своей однокурснице по лечебному факультету, красавице Верочке. Она всегда выделялась среди окружающих своим умом, настойчивостью, преданностью медицине, желанием хорошо освоить профессию. С тех пор мы уже 42 года вместе. Мне предлагали остаться в Кишиневе на кафедре общей хирургии при аспирантуре. Но я всегда мечтал о самостоятельной работе. Не сильно хотелось долгие годы ассистентствовать профессорам на кафедре, так что я отказался и отправился с молодой женой в больницу райцентра Ниспорены, в 70 км. от Кишинева. А там у нас родился сын (сегодня Марчелл Лудмер – врач во втором поколении – В.Б.), своего жилья не было, вот и пришлось потихоньку возвращаться в родные пенаты.
Мы приехали в Херсон и я стал работать в медсанчасти ХБК у главврача А.Лучанского. Семья требовала свое, и я много подрабатывал. Имел полставки в детской областной больнице, еще на полставки преподавал в своем бывшем медучилище. В общем, вписался. Вспоминаю те годы с большой теплотой и любовью.
Корр. – Многие говорят, что в историю херсонской медицины доктор Лудмер вошел как создатель принципиально новой эндоскопической службы при областной больнице, первый заведующий отделением эндоскопии. Не могли бы рассказать об этом?
К.Л. – Вообще, есть у меня от природы такая черта: люблю увлекаться новым. Побывал я на курсах повышения квалификации в Харькове и там узнал о тех возможностях для исцеления страждущих, которые открывает современная эндоскопия – исследования пищевода, желудка, 12-перстной кишки с помощью специальной аппаратуры на волоконной оптике. Меня это дело увлекло тем, что появилась возможность лечить язвы и другие эррозии, останавливать желудочные кровотечения – без какого-либо хирургического вмешательства. Представляете, какое это благо для массы людей, страдающих желудочными заболеваниями!
Итак, вернулся я с этих харьковских курсов и иду к главврачу Лучанскому, предлагаю создать в Медсанчасти Хлопчатобумажного комбината (ХБК) новую эндоскопическую службу. У меня с ним были хорошие отношения, с его стороны, в чем-то даже отеческие: он опекал меня, давал добрые советы. А тут задумался Александр Сергеевич, поник как-то и говорит: «Ты знаешь, как я к тебе отношусь, Костя… Конечно, хотелось бы работать вместе. Но ХБК таких больших денег, чтобы закупить необходимую эндоскопическую аппаратуру не выделит. Это однозначно. Тем более, такое оборудование недавно появилось в областной больнице. По-моему с ним еще там никто не работает. Так что, если решил ты всерьез – удерживать тебя не буду, иди к главврачу С.М.Довгому и просись на новое дело. За отменной характеристикой дело не станет…
Корр. – Ну и как вас там встретил Довгий? Насколько мне помнится, он не сильно благоволил к евреям…
К.Л. – Да нет же, это не так… Сергей Макарович действительно был в какой-то мере украинским националистом, но в антисемитизме его упрекнуть было нельзя. Нормальный, умный мужик. Для него интересы дела всегда были на первом плане, и он прекрасно понимал, какое место в его лечебном заведении играют врачи-евреи. Правда, отношения между нами, действительно, были не всегда ровными, но это было вызвано чисто рабочими мотивами. Нам с ним удалось-таки создать новое эндоскопическое отделение, но сколько это потребовало нервов и эмоций! Знаете, я вас сейчас немножко рассмешу… Когда я по какому-то поводу слегка взбрыкнул, а я в принципиальных случаях стоял на своем достаточно твердо, главврач, человек резкий и даже более того, на секунду задумался, а затем горько так промолвил: «Ой, докторе Лудмер, докторе Лудмер… Ну що ви за людина?! Я ж вас взяв на свій страх и ризик: без погодження з облздравом та обкомом партії, не комуніста, та й ще – єврея… Я ж на себе тоді таку взвалив відповідальність! А ви зі мною кожен день сперечаєтесь…».
Но это так, к слову, а тогда, когда я появился в его кабинете в первый раз, он меня долго-долго расспрашивал. Выяснял всякие подробности: кто, что, зачем да откуда… А потом вдруг вперился в меня острым взглядом и говорит: «Ты что – чудак?!». Такое, значит, на него произвело впечатление, что человек, имеющий постоянное место работы, отличную врачебную репутацию и стабильный заработок, добровольно берется за новое (и, по мнению многих, в те времена) ненадежное дело. Вот так начиналось создание эндоскопической службы в областной больнице, которая со временем стала принимать более двух тысяч пациентов в месяц и получила известность далеко за пределами Херсонской области.
Корр. – Что вы имеете в виду, говоря «далеко за пределами»?
К.Л – За эти годы, с 1982 по 1995, в нашей эндоскопии была проделана огромная работа. Мы не только лечили больных, но и проводили целый ряд научных исследований. Мои публикации выходили в специальных медицинских журналах. Как главный эндоскопист облздрава, я часто посещал республиканские и всесоюзные семинары по обмену передовым опытом. Скажу без ложной скромности: мне не раз предлагали переехать в Москву и заниматься эндоскопией там. Научный руководитель моей диссертации, главный эндоскопист бывшего СССР профессор Поддубный возлагал большие надежды на мою научную работу, но с развалом страны в конце 1991 медицина на всем постсоветском пространстве стала постепенно хиреть, и моя тема осталась невостребованной. Собственно, в этом больше моя личная вина: вокруг бурлила новая жизнь, и терять время на необходимое для защиты диссертации бумагомарательство мне не хотелось. Сказать, что я об этом жалею сегодня, нельзя. Но иногда приходят в голову мысли, что я не всегда был последователен, и, поглощенный работой над новым, оставлял бумажное завершение исчерпанных тем своим последователям…
Корр. – Вы много лет занимаетесь народной медициной, работаете с академиком народной медицины Натальей Зубицкой. Есть ли, и в чем, преимущество народной медицины над традиционной, официальной?
К.Л. – Так ставить вопрос некорректно… Во-первых, именно народная медицина, учитывая многие века ее применения, является по-настоящему традиционной. А во-вторых, в поле результативного врачевания вполне хватает места и для одного, и для другого, так что любой разговор о преимуществах, на мой взгляд, представляется не очень корректным. Нужно рассматривать конкретного человека и его заболевание, и уже потом квалифицированно решать, что ему больше поможет. Достоинства народной медицины неоспоримы во многих случаях, и это вам могут подтвердить как излеченные с ее помощью, так и профессиональные медики, знающие этот вопрос не понаслышке. Если бы вы знали, как много врачей и членов их семей охотно пользуются возможностями народной медицины…
Корр. – Тогда немного по-другому: известно, что средства народной медицины недороги. Надо ли это понимать так, что ими чаще пользуются бедные, чем состоятельные?
К.Л. – Такой статистикой я не владею, но думаю, что к народной медицине, в первую очередь, прибегают умные. Заметьте (улыбается), каким бесспорным тоном я это сказал!
Корр. – Заметил… Затронем еще одну тему, которая близка нашим читателям. Вами пройден достаточно серьезный жизненный путь, естественно, имеется богатый жизненный опыт. Часто ли вам лично приходилось встречаться с антисемитизмом?
К.Л. – Знаете, боюсь вас огорчить, но в этом плане у меня нет какого-то особого жизненного опыта. Честно признаюсь, может быть, так уж мне посчастливилось, но с юдофобством я практически никогда не встречался. Нет, были там разные мелочи: неприятные словечки на улице, пропаганда известного нам деятеля в последние годы… Но чтобы это касалось лично меня – как-то и не упомню… Ни в школе, у нас был хороший, дружный класс, ни в медучилище, где ко мне все прекрасно относились, ни в армии, где ребятам было не до этого… А уже в годы моей врачебной деятельности – кроме благодарности от разных людей, я ничего не слышал.
Впрочем, не буду таить, на бытовой антисемитизм мне иногда жаловались друзья, и не верить им у меня нет оснований. А так, чтобы со мною что-то…
Корр. – Вас знают в общине и городе как человека с активной жизненной позицией. Многие помнят вашу необычную избирательную компанию, когда вы вознамерились украсить своей персоной ряды украинского парламента.
К.Л. (перебивает) – Почему «необычную»?
Корр. – Да так, листовки ваши тогда обращали на себя внимание: «Парламенту нужен доктор!». И ваше фото на них, в белом халате и с фонендоскопом. Результат был явно неутешителен. Очевидно, херсонцы сочли парламент вполне здоровым и без квалифицированных врачевателей… Впрочем, за вас тогда многие голосовали, и меня это удивило: вы же практически не занимались пропагандой своей личности и политических взглядов. Не выступали перед людьми, ни одной статьи в местных газетах. Только вот пару сотен таких листовок… И человека с еврейской фамилией, характерной «арийской» внешностью, – вдруг поддерживает столько людей!
Мне кажется, объяснить это можно только тем, что за вас голосовали исключительно из чувства благодарности бывшие пациенты, те, кому вы когда-то смогли помочь, как врач. Ведь у вас стойкая репутация медика, свято соблюдающего клятву Гиппократа и категорического бессребреника.
Наверное, у вас тогда весь расчет строился именно на них?
К.Л. – Что ж, признаюсь, вы в чем-то правы. У меня не было ни денег, ни властного ресурса. Правда, я рассчитывал на другой, не менее мощный ресурс – людской благодарности. Мне казалось, что десятки тысяч людей, которые «прошли через мои руки», убедившись в моих качествах медика, захотят, чтобы я немного «подлечил» законодательный орган. Ведь как по-доброму со мной здороваются люди на улице! Думал, мандат у меня уже в кармане… А тогда мы так развернем медицину в Херсоне, что всем чертям тошно станет!
Корр. – Так что, херсонцы оказались не сильно благодарными?
К.Л. – Да не в этом дело… Мой расчет был неверен в другом плане. Уже когда прошло приличное время после этих неудавшихся выборов, один близкий товарищ открыл мне глаза, так сказать, слегка пооткровенничал. Сказал: ты не обижайся, Костя, но я, как и большинство других избирателей, которым ты помог восстановить здоровье, осознанно были готовы проголосовать за любого кандидата, лишь бы только не за тебя… Ты уж прости нас, дружище, но мы больше думали о себе, чем о тебе: зачем ты нам в Киеве? К кому тогда обращаться за помощью дома? Да и ты, со своей принципиальностью и нравственной щепетильностью, вряд ли там впишешься!
Корр. – Да, интересный оборот. А я как-то об этом даже не подумал, но здравое зерно здесь, кажется, есть… Помню, как пациенты целителя Касьяна прогремели на всю Украину, когда создавали специальный оргкомитет, чтобы он ни в коем случае не стал вновь депутатом, а оставался дома и занимался более нужным делом, которое у него получалось лучше всего. Так что, возможно, это и хорошо, что херсонцы уберегли вас, Константин Натанович, от большой политики, в которой многие приличные люди как-то незаметно для себя, но явно для окружающих, теряют свои лучшие качества, увлекаясь всякой виртуально-материальной чепухой…
Пойдем дальше. Прихожане говорят, что вы недавно освоили еще одну интересную медицинскую отрасль, правда, название несколько мудреное, что-то типа сканирования…
К.Л. – Действительно, в последние годы мне удалось кое-чего добиться в новом для меня деле, так называемой, скэнар-терапии.
Год я обучался работе на скэнар-оборудовании, а в течение двух последующих лет внедрял в жизнь эти суперсовременные технологии с хорошими результатами. Чтобы было понятнее, о чем идет речь, скажу лишь, что скэнар-терапия – это открытие российских ученых, представителей оборонного комплекса, кстати, евреев по национальности – Александра Ревенко и Юрия Горфинкеля.
(Несколько слов о технологии СКЭНАР: этоназвание метода воздействия и прибора, его осуществляющего; расшифровывается как Само-Контролируемый-Энерго-Нейро-Адаптивный-Регулятор. Аппарат СКЭНАР создает электрические импульсы, приближенные по своей характеристике к сигналам нервной системы человека, которыми он воздействует на кожный покров пациента. Позволяет точно определять состояние здоровья человека в реальном масштабе времени. Затем, СКЭНАР отслеживает реакцию организма на свое воздействие и изменяет его таким образом, чтобы вызвать наиболее выраженную приспособительную реакцию организма и достичь наибольшего лечебного эффекта. Аппараты СКЭНАР хорошо проявили себя при диагностике и лечении целого ряда заболеваний нервной системы (различные недуги позвоночника со вторичными расстройствами нервной деятельности, нарушения статики и динамики позвоночника, радикулитов, невритов и прочего); костно-мышечной системы; дыхательной системы; сердечно-сосудистой системы; а также органов пищеварения и мочеполовой системы. В настоящее время скэнар-терапия активно применяется в здравоохранении многих стран).
Корр. – Есть добрый обычай говорить о самом важном в конце беседы. Для закрепления сказанного. Знаете, как это у Штирлица: то, чем завершается разговор, надолго остается в памяти… В последние годы вас можно часто встретить в синагоге. При всей вашей занятости, вы находите время, чтобы прийти сюда не только по субботам, как это делают многие, но и в будничные дни. Заходите на утреннюю молитву, остаетесь иногда после и читаете наши тексты. Раввин рассказывал, что вы регулярно по пятницам посещаете его дневные уроки. Как можно объяснить приход такого, как вы, абсолютно светского человека к религии, да еще и в достаточно серьезном формате? Может, что-то произошло в вашей жизни такое, что подвигло вас к вере?
К.Л. – Насчет занятости вы, наверное, правы. Но я считаю, что на общение со Всевышним (как бы это громко ни звучало!) не стоит экономить время. Как говорится, себе дороже…
Не было в моей жизни каких-то фатальных событий, которые бы привели меня в наш еврейский дом. Моя тяга к синагоге формировалась исподволь, медленно, годами. Не стоит недооценивать здесь роль раввина Иосифа – с ним у нас было немало бесед на главные темы. Спасибо, со временем он открыл для меня новый мир, на этот раз уже не медицинский, впрочем, тоже из области здоровья. Правда, теперь – духовного.
Поделюсь сокровенным. Не раз ловил себя на мысли, что после утренней молитвы как-то лучше спорится дело. То ли это эмоциональный подъем, то ли физическое раскрепощение, не знаю. Но что-то такое происходит в душе, что хочется дальше жить, хотя в моем возрасте известно, практически, все, что ожидает каждого из нас впереди.
Корр. – Спасибо за интересную беседу. И, наконец, последний вопрос: есть ли что-нибудь в вашей жизни такое, что вы бы хотели, если бы это было сейчас возможно, в корне переменить?
К.Л. (После значительной паузы, удивленно) – Странное дело: если бы можно, я бы охотно массу вещей в своей жизни с ходу переменил. Не сильно и задумываясь. Как говорится, от «а» и до «я»… Но по крупному счету: семью, родителей, профессию – никогда.
