В Херсонской учебно-воспитательном объединении «Хабад» в рамках цикла мероприятий, посвященных 68-й годовщине освобождения Херсона от немецко-фашистских оккупантов, состоялось заседание Литературной гостиной на тему: «Поэт Арон Копштейн и его боевые побратимы», в котором приняли участие ученики старших классов и учителя школы. Руководитель пресс-службы общины В.Бронштейн рассказал о том, что, отмечая день рождения поэта, погибшего 72 года назад и не дожившего до своего 25-летия буквально две недели, все мы вместе делаем важное дело: сберегаем добрую память о своем земляке, который отдал жизнь за то, чтобы следующие поколения советских людей жили в свободной стране и как свободные люди.
Разговор зашел об особенностях биографии Арона. Оставшийся в детстве полным сиротой, не имея родственников и близких, без собственного жилья, он какое-то время был беспризорником, затем попал в детский дом, а с пятнадцати лет начинает трудиться на заводе, где в заводской многотиражке появляются его первые стихи, обратившие на себя внимание ценителей настоящей поэзии. Самобытный яркий талант, он писал на русском, украинском и идиш, был призван в армию, служил в танковой части на Дальнем Востоке и работал военным корреспондентом, после чего поступил в Литературный институт Союза писателей в Москве. В начале 1940-го Арон Копштейн вместе с другими студентами Литинститута уходит добровольцем на финский фронт, где, спасая товарища, своего сокурсника поэта Николая Отраду, погибает от пули снайпера.
Что сегодня оставил нам наш земляк, что вообще осталось от этой яркой личности на земле? Конечно же, в первую очередь, его стихи. К сожалению, и только. Потому что нам неизвестно даже где он похоронен: покоится, наверное, в братской могиле. У него не было семьи и, следовательно, не осталось ни детей, ни внуков. Возможно, на всем белом свете нет нынче ни одного человека, который помнил бы Арона лично, дружил с ним, мог бы отметить с нами эту дату: 97-й день рождения поэта, которого уже семь десятилетий нет в живых… И все же осталось что-то еще, может быть, более ценное, чем его творческое наследие: добрая человеческая память, главное, что оставляют после себя настоящие люди, когда уходят навсегда. И, надо сказать, память о нашем земляке оказалась долгой.
И тут, в плане выразительного контраста, прозвучал рассказ о судьбе другого творческого человека, обладавшего при жизни невиданной популярностью. Зашла речь о киноактере начала прошлого столетия Рудольфе Валентино, загадочно- красивом, игравшем, как правило, положительные роли и умершим в 1926 году от аппендицита. Америка прощалась со своим кумиром две недели: все это время специальный поезд с телом любимца публики курсировал по самым крупным городам страны, чтобы его поклонники могли с ним проститься. В отличие от Арона Копштейна, Рудольф Валентино имел могилу, и хоть она находилась на дальнем участке кладбища, на ней из года в год в день его рождения появлялись прекрасные цветы. Так продолжалось много лет. Но в 1958 году, через 32 года после смерти актера, в американских газетах появились сообщения, что впервые могила народного кумира осталась без посетителей, и нет на ней ни одного, даже самого маленького, букета. Жизнь есть жизнь: одни поклонники его таланта ушли вслед за ним; другие – состарились, и им стало трудно посещать могилу; для третьих, за грузом новых забот, эта тема потеряла былую актуальность, ведь прошло столько лет.
А мы в Херсоне и через 72 года после гибели в бою нашего талантливого земляка – помним о нем и даже отмечаем в своем кругу его день рождения! Вот что это такое – благодарная память.
В ходе заседания Литературной гостиной интересный поворот приняла тема участия евреев в защите своей Родины, когда речь зашла о коллегах Арона Копштейна по писательскому цеху, поэтах: Иосифе Уткине, Павле Когане, Семене Гудзенко. Все они (кроме Семена Гудзенко, умершего через 8 лет после войны от ран, полученных на фронте) погибли в боях с фашистами. Их трагические судьбы, как и судьбы десятков тысяч других евреев, павших на фронтах Великой Отечественной, – дают убедительный ответ на инсинуации всяких антисемитов, типа «евреи воевали в Ташкенте на местных базарах». Собственно, один из этих парней, Иосиф Уткин, после того, как в 1941-м потерял в бою 4 пальца, действительно, лечился несколько месяцев в ташкентском госпитале, но затем стал писать заявления с просьбой отправить его на фронт, добился этого, и в 1944 году погиб в авиакатастрофе, возвращаясь с фронтовой командировки в свою газету, где он служил военным корреспондентом.
Отдельной темой заинтересованного разговора стало добровольчество наших героев, ушедших на фронт по собственному желанию. Здесь тоже обнаружились интересные моменты. Если Гудзенко, Коган и Уткин добровольно пошли сражаться с фашистскими захватчиками, проявив этим свой высокий патриотизм, то с Ароном Копштейном дело обстоит немного иначе: он пошел добровольцем на другую войну, ныне почти забытую, получившую впоследствии определение «несправедливой», так как нападающей стороной, на этот раз, был Советский Союз, пытавшийся завоевать чужую родину – Финляндию. Мы понимаем, что поэт, как и многие другие, был обманут официальной пропагандой, но разве от этого легче: ведь молодая жизнь этого человека была загублена на взлете и, страшно признать, не напрасно ли?..
И как вывод: конечно же, добровольчество – в высшей степени почетное и благородное дело, только надо сперва хорошенько разобраться: за что, за какие идеалы ты готов отдать жизнь? И лишь потом принимать осознанное решение, а не делать это, допустим, за компанию с кем-то. Ведь если затронуть более близкие к нам по времени случаи массового героизма, например: участие в Афганской войне или укрощение «мирного» атома в Чернобыле, то в свете всего последующего (лечения пострадавших инвалидов или их бедственного материального положения), возможно, не стоило рваться добровольно, очертя голову, в бурные события, а принимать участие в них по повестке, честно выполняя гражданский долг и не бросая вызов судьбе.
В общем, с учащимися еврейской школы состоялся непростой разговор. Ученик 9 класса Александр Олейник читал стихи нашего земляка, опубликованные в 22-м номере «Шомрей Шабос». Ребятам пришлось по душе творчество поэтов-побратимов, которые ушли, «недолюбив, недокурив последней папиросы». Стихотворение Семена Гудзенко: «Перед атакой» было выслушано в напряженной тишине, а двухстрочие Павла Когана: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал», хочется верить, запомнится многим навсегда.
Семен Гудзенко.
«Перед атакой».
Когда на смерть идут – поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою –
Час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг,
Весь почернел от пыли минной.
Разрыв – и умирает друг.
И значит – смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черёд,
За мной одним идёт охота.
Будь проклят сорок первый год
И вмёрзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
Что я притягиваю мины.
Разрыв – и лейтенант хрипит,
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже не в силах ждать,
И нас ведёт через траншеи
Окоченевшая вражда,
Штыком дырявящая шеи.
Бой был короткий. А потом
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь чужую.
Действующая армия, 1942.
***
Мы не от старости умрём, –
От старых ран умрём.
Так разливай по кружкам ром,
Трофейный рыжий ром!
В нём горечь, хмель и аромат
Заморской стороны.
Его принёс сюда солдат,
Вернувшийся с войны.
Он видел столько городов,
Старинных городов.
Он рассказать о них готов.
И даже спеть готов.
Так почему же он молчит?
Четвёртый час молчит.
То пальцем по столу стучит,
то сапогом стучит.
А у него желанье есть.
Оно понятно вам?
Он хочет знать, что было здесь,
когда мы были там…
1946, Москва.
***
Я был пехотой в поле чистом,
В грязи окопной и в огне.
Я стал армейским журналистом
В последний год на той войне.
Но если снова воевать…
Таков уже закон:
Пускай меня пошлют опять
В стрелковый батальон.
Быть под началом у старшин
Хотя бы треть пути,
Потом могу я с тех вершин
в поэзию сойти.
Действующая армия, 1943-1944
Иосиф Уткин.
Когда, упав на поле боя –
И не в стихах, а наяву, –
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву,
Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра, –
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.
Меня как будто оросили
Живой и мёртвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..
Действующая армия, 1943
***
Ты пишешь письмо мне.
На улице полночь. Свет догорает.
Высокие звёзды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,
В пылающий адрес войны.
Как долго ты пишешь его, дорогая,
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвётся такая любовь!
…Давно мы из дома.
Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят,
Но тот, кого помнят,
Как дома – и в дыме войны!
Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь
И родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной…
Мы скоро вернёмся. Я знаю. Я верю.
И время такое придёт:
Останутся грусть и разлука за дверью
И в дом только радость войдёт.
И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтём.
Действующая армия,1943
***
Павел Коган, лейтенант, к-р разведгруппы, погиб на сопке Сахарная Голова под Новороссийском, 23 сентября 1942, возраст – 24 года.
Гроза
Косым, стремительным углом
И ветром, режущим глаза,
Переломившейся ветлой
На землю падала гроза.
И, громом возвестив весну,
Она звенела по траве,
С размаху вышибая дверь
В стремительность и крутизну.
И вниз. К обрыву. Под уклон.
К воде. К беседке из надежд,
Где столько вымокло одежд,
Надежд и песен утекло.
Далёко, может быть, в края,
Где девушка живёт моя.
Но, сосен мирные ряды
Высокой силой раскачав,
Вдруг задохнулась и в кусты
Упала выводком галчат.
И люди вышли из квартир,
Устало высохла трава.
И снова тишь. И снова мир.
Как равнодушье, как овал.
Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!
20 января 1936
