Вячеслава Михайловича Аврутина в Херсоне знают многие. Для еще большего количества наших земляков знаковой является сама его фамилия – человека, много лет возглавлявшего областную школу автомобилистов, выпустившую на дороги Украины, а по крупному счету, значительно дальше, тысячи водителей.
В еврейской общине уважительное отношение к нему основывается на его прекрасных душевных качествах, вовлеченности в общинные дела, неравнодушии ко всему происходящему не только с ним, но и другими людьми, и несомненной, проверенной в самых разных ситуациях, человеческой порядочности. Надеюсь, это интервью покажет читателю, на чем (или, вернее – на каких людях) стоит нынешняя еврейская община.
Руководитель пресс-службы В.Бронштейн.
________________________
В.Бронштейн: – Вначале, Вячеслав Михайлович, для более близкого знакомства с нашими читателями, не могли бы вы сказать несколько слов по вашим установочным данным?
В.Аврутин: – Без проблем. У меня достаточно простая биография. Я коренной херсонец, родился в знаменательном 1945 году, учился до 7 класса в 20-й школе, потом пошел в машиностроительный техникум. Дальше, как у многих: институт, армия, гражданская жизнь, семья…
В.Б. – Ну, мы с вами знакомы, практически, с детства, и я бы не сказал, что у вас такая простая судьба… Давайте тогда лучше начнем с родителей. Кто такие старшие Аврутины – ваши папа и мама? Я помню вашего отца, он, кажется, работал в профтехобразовании: высокий, подтянутый, в старомодном габардиновом плаще и серой фетровой шляпе….
В.А. – По тем временам, его плащ не был старомодным, даже, скорее, наоборот. Папа следил за своим внешним видом, у него была такая, знаете, скрупулезная интеллигентская косточка. Он, действительно, преподавал в профтехобразовании, даже стал заслуженным работником своей отрасли.
В.Б. – Почему стал заслуженным «даже»? Что-то мешало или не так складывалось? Так вроде профессионально Михаил Давидовыч Аврутин был вполне успешен.
В.А. – Все это так, но папа не был профессиональным педагогом. Он кадровый военный. Окончил в 1941-м, перед самой войной, Ленинградское танковое училище. Воевал с первых дней войны, в 1944 был списан по ранению.
В.Б. – Это, так сказать, наглядная иллюстрация к мнению наших некоторых «доброжелателей», что евреи, в основном, воевали на «ташкентском» фронте?
В.А. – Наверное… Кстати, отец рассказывал, что в танковых войсках воевало немало евреев. Тот же прославленный комбриг, дважды Герой Советского Союза Давид Драгунский. Да и могу привести вам такой интересный момент: папа воевал в должности начальника штаба танкового батальона, а командовал этим батальоном тоже херсонец. Между прочим, с благозвучной для нашего слуха фамилией – Фельдман. И обоим страшно повезло: известно, что в танковых войсках очень высокая смертность, а эти ребята, старшие офицеры, несмотря на свой достаточно молодой возраст, дожили до Победы. Целые и невредимые, с множеством боевых орденов и медалей…
В.Б. – Надо полагать, после войны они были самыми закадычными друзьями?
В.А. – Не совсем так. Конечно, иногда они встречались. На праздники, или еще по какой-то необходимости. Но близки между собой никогда не были, потому что по их боевой дружбе железным катком проехалась война.
В.Б. – Не совсем понял, если можно, поясните.
В.А. – В 1943, в кровопролитнейших боях на Кавказе, их батальон попал в засаду. Проводником у них был один местный, ну и, в общем, завел. Было сожжено несколько танков, погибли люди. А приказ на «марш» подписывает начальник штаба. Конечно, каждому понятно, что все это – формальности, но подполковника Леонида Фельдмана в ходе следствия это спасло, а мой папа был лишен всех званий и наград и отправлен в штрафбат. Это, наверное, и повлияло на послевоенные взаимоотношения двух херсонцев.
В.Б. – Что тут скажешь, еще одна сломанная судьба…
В.А. – Да нет, назвать ее окончательно сломанной нельзя. Папа находился в штрафбате меньше месяца, был ранен и, как тогда говорили, «смыл вину кровью». Его восстановили в звании, вернули все награды и снова в танковый батальон, только уже другой. Там он уже и служил до того дня, когда его комиссовали в 1944.
Затем у него начинается штатская жизнь, где своим главным делом он считает семью и детей. Мы оба, я и мой младший брат, который сейчас живет со своей семьей и нашей мамой в Израиле, благодаря папиному воспитанию получили высшее образование. Меня, например, он мечтал воспитать техническим человеком, инженером. Помнится даже такая деталь: когда-то в одном из двориков на Красностуденческой стояла маленькая доменная печь, вагранка, где отливали заготовки для завода Петровского. Так папа водил меня туда, чтобы показать, как льют металл, и я, 9 – 10-летний мальчишка, именно там сделал свою первую в жизни отливку…
В.Б. – А чем занимается ваш брат в Израиле? Работает, отдыхает?
В.А. – Ну, отдыхать ему, пожалуй, рановато. Он живет в Маалоте, руководит крупным дорожным управлением, строит дороги на севере Израиля, человек энергичный, его там многие знают.
В.Б. – С такой профессией – чего же он не захотел строить дороги дома, ведь и у нас такой работы пруд пруди. Вот, недавно опять делали «ямочный ремонт» по городу…
В.А. – Понимаете, там он работает по своей прямой профессии, как я уже сказал, строит дороги, а технология «ямочный ремонт» израильским дорожникам так же неизвестна, как терра инкогнита для наших – израильские высококлассные шоссе… Там есть ремонт -либо его отсутствие, другими словами, они деньги в ямы не вкладывают.
В.Б. – Вы сказали, что в Израиле живет ваша мама. Наверное, скучаете?
В.А. – Конечно. Но расстояния в наши времена серьезно сокращаются. Мы с ней общаемся не меньше, чем дома, в Херсоне. Я часто бываю в Израиле, да и почти ежедневные переговоры по скайпу восполняют горечь разлуки.
Моя мама, Любовь Шулимовна, в девичестве – Штырмер, тоже коренная херсонка. Ее покойный брат, известный художник-портретист Лазарь Штырмер, внес свой вклад в развитие изобразительного искусства Украины. Мама по профессии финансист, много лет работала главным бухгалтером Херсонского ремонтно-строительного дорожного управления №3 и при высокой занятости на работе была абсолютно выдержанным человеком: всегда спокойно реагировала на разные производственные угрозы, всякие проверки и комиссии, да и семейные проблемы решала четко и здравомысляще. Скажу честно, в нашей семье и сегодня мама – это голова, мозг, аналитический центр. Дал ей Б-г такую способность: быть мудрой и предусмотрительной. Кстати, несмотря на возраст, она и сейчас живо интересуется делами своих детей и внуков, и ее разумные советы по-прежнему востребованы.
Правда, нынче у нас большая беда: у мамы сломаны обе шейки бедра, но в Израиле такие вещи не являются поводом для тотального отчаяния. В 86 лет ей сделали протезы, и она не прикована к кровати, ходит собственными ноженьками. На нас произвело впечатление, как работает израильская медицина: маме после достаточно сложной операции дали три дня, а потом в больнице безапелляционно заявили: «Любовь Шулимовна, пора вставать! Мы вам сделали операцию не для того, чтобы вы лежали!».
В.Б. – Судя по всему, у вас было счастливое детство с такими родителями. Интересно, а было ли в вашем детстве что-нибудь такое, о чем вы жалеете спустя много лет?
В.А. – Трудно как-то отвечать на такой вопрос… Вроде жалеть не о чем, но… В общем, видите ли, в нашей семье было заведено так, что воспитанием детей в большей степени занимался папа. То ли потому что он был на работе не так плотно загружен, как мама, да и рабочий день у него не был нормирован, то ли все, с нами связанное, его необычайно сильно интересовало и, разумеется, не было в тягость. Могу признаться, что иногда мне приходит в голову одна мысль, которая до сих пор вызывает у меня ощущение некоторой неловкости и даже вины перед папой.
Понимаете, мама в школу никогда не ходила. Приходил папа. И почему-то чаще, чем мне бы этого хотелось, ведь у меня вроде все с учебой было в порядке. Во время своих посещений он так глубоко и всесторонне расспрашивал учителей о моих делах, что я его даже в какой-то мере стеснялся и завидовал ученикам, родители которых в школе были редкими гостями. А один бойкий одноклассник все норовил подшутить: твоему бате – что, делать нечего, почему он сюда постоянно ходит?
Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне становится дико: вместо того, чтобы гордиться таким умным, добрым, красивым и неравнодушным папой, который готов был всего себя отдать своим детям, – я его стыдился… Вот о чем я сегодня действительно жалею. Собственно, жизнь все расставила по местам. Скажу лишь, что тот мальчик, который часто смеялся над приходами в школу моего папы, и родителей которого я никогда не видел, пошел со временем по кривой дорожке. Думаю, в его жизни были не раз моменты, когда он сожалел, что его родители десятой дорогой обходили школу и проявляли полное безразличие к своему сыну и его будущему…
В.Б. – Вернемся к вашему становлению как специалиста. Где вы получали высшее образование?
В.А. –После окончания машиностроительного техникума у меня не было особых сомнений, чем дальше заниматься. Я поступил в Московский автомеханический институт (МАМИ) на инженерно-механический факультет. Его я окончил в 24 года.
В.Б. – Почему именно в столичный ВУЗ? Разве нельзя было получить инженерное образование дома?
В.А. – У папы была такая «образовательная доктрина»: настоящее высшее образование, считал он, можно получить только в крупных центрах и известных институтах.
В.Б. – Что ж, с этим трудно не согласиться. Как вам жизнь в Москве в то время?
В.А. – В Москве бурлила культурная жизнь. Там жили мои дальние родственники, они мне много чего показали. Познакомили, в частности, с зачатками еврейской жизни, которых тогда в Херсоне не было: сводили в действующую синагогу, расположенную в Армянском переулке. Мы еще смеялись, надо же: еврейская синагога – в Армянском переулке… Мне, комсомольцу, понравилась атмосфера этого духовного учреждения. Особенно, молодые еврейские ребята, приезжавшие из разных городов огромной страны, с которыми было интересно общаться. Туда на праздники являлось столько народу, что все не помещались и тогда выносили динамики на улицу. Там я впервые услышал святые слова нашей молитвы. Так что, когда появлялось свободное время, я заходил туда с удовольствием.
Надо сказать, я многим в Москве интересовался; где смог, там побывал, но главным делом для меня все-таки была учеба в институте. Тем более, именно в годы московского студенчества у меня появилась семья. Со своей будущей женой, Ларисой Сергеевной (в девичестве – Тарасова), преподавателем музыки по классу фортепиано, я познакомился задолго до института. Лариса воспитывалась в семье кадровых военных, и когда меня по окончанию института направили служить на советско-китайскую границу в Забайкальский военный округ, для нее, дочери старшего офицера, переезд «на край света» не стал большой проблемой и был вполне естественен. Так поступала ее мать, на то же была способна и она. Собственно, тогда у нас не было ощущения, что мы попали на «край света», любая точка отечества воспринималась как частичка огромной страны.
В.Б. – Я что-то не понял: с каких пор жены солдат едут за ними к месту их службы?
В.А. – У нас была военная кафедра и многих выпускников, получивших после института офицерское звание, в связи с разгоревшимся в 1969-м году конфликтом с китайцами, призвали в ряды Вооруженных Сил.
В.Б. – Те времена я хорошо помню. За пару лет до этого я завершил свою срочную службу в Ленинаканском погранотряде. Стыдно признаться, но мы, юные глупцы, мечтали, чтоб нас направили поближе к острову Доманский, исполнять свой «интернациональный» долг. Писали даже заявления. Сейчас самому даже не верится…
А как служилось молодому офицеру-херсонцу на дальних рубежах нашей бывшей Родины?
В.А. – Нормально служилось. Я был назначен зампотехом (заместителем по техническому обслуживанию) отдельной автомобильной роты. Получил жилье на станции Харанор, в 30 км от поселка городского типа Даурия, где располагался штаб нашей дивизии. Кстати, ею командовал полковник Язов, который впоследствии стал министром обороны СССР и «прославился» своим участием в ГКЧП. У него был обычай лично знакомиться с каждым вновь прибывшим офицером и давать ему свое командирское напутствие. Не знаю, как он – меня, а я хорошо запомнил этого человека. В войсках его любили за справедливость.
В.Б. – Сколько вы там прослужили?
В.А. – Чуть больше двух лет. В Забайкалье родился наш старшенький, Феликс. Сегодня у него давно своя семья, двое детей. А я тогда был службой не очень удовлетворен: мне казалось, что я не реализую в армии свой инженерный потенциал. Все время одно и то же: транспорт, запчасти, ремонтные работы, выезды…
В.Б. – Сталкивались ли вы в офицерской среде с антисемитизмом?
В.А. – Скорее нет, чем да. Среди офицеров было немало евреев. Да и национальность друг у друга никто не спрашивал. У меня до сих пор сохранились связи со своими сослуживцами, по сути, мы жили там одной большой семьей. Даже наши дети зачастую воспитывались сообща, с чем я в последующие годы, к сожалению, больше не нигде сталкивался. Знаете, то время мы с женой вспоминаем с теплой ностальгической ноткой. Когда слышим прогноз погоды по Забайкалью, сразу приходит в голову: каково там, в нашей Даурии?
В.Б. – А как складывалась ваша профессиональная деятельность после армейских будней?
В.А. – Тоже не из одних праздников. Я много лет работал в системе ДОСААФ, завучем Херсонской областной автошколы. Это сейчас, по мере активного роста автомобильного парка, для получения прав вождения автомобиля возник целый ряд негосударственных школ и курсов, а чтобы получить права в те времена, нужно было обязательно заниматься в нашей автошколе или в ее региональных филиалах. Подготовка водителей – очень серьезное и ответственное дело. Если сравнить статистику дорожных происшествий на тысячу единиц транспорта того времени и сейчас, уверен, что она будет не в пользу наших дней. Хотя и дороги сейчас лучше, и автомобили более совершенны. Можно «пробить» эту ситуацию и по-другому: сравнить количество аварий среди контингента водителей, получивших права много лет назад, и тех, кто их обрел в последние, скажем, десять. Уверяю вас, что разница будет еще более разительной. И в чью сторону – наверное, объяснять не надо.
В.Б. – Что, по-вашему, за этим стоит?
В.А. – Системная деятельность большого коллектива единомышленников, трудившихся в нашей автошколе ДОСААФ. За обучением будущих водителей стояла огромная работа. Этому делу уделялось повышенное внимание на самом высоком государственном уровне. В те времена члены руководства страны, передвигаясь на автотранспорте и рассуждая чисто прагматически, не желали рисковать своими драгоценными жизнями по причине того, что им в дороге может попасться какой-либо неумеха или просто болван, которому в силу его врожденных качеств противопоказано садиться за руль транспортного средства, а права достались по блату или за деньги. Возможно, такой подход в чем-то и циничен, но когда я смотрю новостной блок ТСН, напоминающий сводки с полей сражений, мне приходит в голову, что нынешний процесс выдачи прав вождения нуждается в серьезной корректировке. Безалаберность в этом деле приводит к очень тяжелым последствиям.
В.Б. – Всем известно, что у нас существует некое «братство» водителей: увидев на дороге пост ГАИ, каждый считает своим долгом непременно просигналить встречному, чтоб он не попался. Не кажется ли вам, что за таким поведением многих участников дорожного движения кроется гражданская безответственность, присущая «совковым» выходцам из совдепии?
В.А. – Это не так. Во всем мире водители сигналят друг другу о наличии контроля на дороге, так что никакой «совковости» в этом нет. Просто дорога формирует из передвигающихся по ней на автотранспорте две команды: «мы» и «они». Мы едем, а они нас ловят. И только. Посадите «гаишника» за баранку его собственного автомобиля да отправьте кататься на трассы других областей. Уже на второй день передвижения по «заграницам» он начнет «семафорить», аж гай шуметь станет. Смена роли обычно влечет за собой изменение поведения.
За долгие годы работы в автошколе мне довелось серьезно заниматься вопросами безопасности движения. Незадолго до распада СССР я стал соискателем (заочным аспирантом) в аспирантуре Института безопасности дорожного движения в Москве. Системно занимался проблемами профессионального совершенствования водителей крупнотоннажного и пассажирского транспорта. К концу «перестройки» Институт забуксовал, затем произошел развал страны, и мои личные научные планы пришлось перенести на второй план. В новых условиях нужно было учиться выживать.
В.Б. – К этому времени относится ваш наиболее известный херсонцам проект – «Авторадио – Славутич» – первая в наших местах частная радиостанция?
В.А. – Не совсем так. Первенство с «Авторадио» делит радиостанция «Булава», работающая в сугубо музыкальном формате. Лицензию на информационно-развлекательную радиостанцию для водителей, работающую в ФМ диапазоне, я получил в 1996 году. А уже с января 1997 мы перешли к регулярному вещанию. Одновременно с «Булавой». До этого частные радиостанции функционировали только в таких крупных центрах, как: Киев, Харьков, Днепропетровск, Одесса.
Хочу отметить, что деятельность в эфире «Авторадио – Славутич», одной из самых популярных на Херсонщине радиостанций, является закономерным продолжением моей профессиональной работы с водителями. Если бы вы знали, сколько у нас отзывов с благодарностями тех, кому мы помогли в их работе на дороге!
В.Б. – Тем не менее, основоположником вещания в диапазоне ФМ в нашем регионе многие считают именно вас. Уж очень отличалось звучавшее на «Авторадио» от всего того, чем нас до этих пор «радовало» государственное радио. До начала вещания в ФМ диапазоне многие считали, что радио отживает, а будущее, несомненно, за телевидением. Мы были долгое время оторваны от мировой практики, привыкли к серому официозу заранее записанных радиопередач, транслируемых на госрадиоканалах, и даже не догадывались, каким востребованным и популярным может быть «живое», нецензурированное радио. Помнится, в те годы вы постоянно ходили с маленьким наушником в ухе. Наверное, поначалу было с этим немало проблем?
В.А. – Не так уж, чтобы очень, но все время приходилось тщательно контролировать информационную продукцию, выходившую от нас в эфир. Не в плане цензуры, разумеется, а с учетом того, что к нам было приковано повышенное внимание общественности, и любое отклонение от принятых канонов, устоявшихся взглядов и воззрений, воспринималось как невиданное доселе кощунство и вызывало массу жалоб в разные инстанции, а наши люди, надо сказать, любили это дело… Ведь тот, кто строчил жалобу, сразу убивал нескольких зайцев: и показывал свою бдительность, и демонстрировал преданность действующей власти, да и какой-то игровой охотничий момент иногда в этом присутствовал – на дичь, которая ответить тем же не может. У наших сотрудников, работающих в эфире, не было нужного опыта. Ведь раньше на радио тексты озвучивались профессиональными дикторами. Так сказать, чтецами-декламаторами. Теперь появились ведущие разных программ: информационных, развлекательных, с места событий, а это далеко не одно и то же. Они работали в прямом эфире, который является довольно коварной штукой. В мой адрес, как директора, поступала масса гневных писем, где каждый, по мнению пишущего, неверный «чих» ведущего расценивался как моя авторская позиция. В времена именно в этом заключалась главная сложность освоения рынка свободного слова. Так что приходилось обращать особое внимание на точность формулировок, звучавших в эфире из уст моих ребят.
Да и с учетом несовершенства техники того времени, приходилось следить за такими прозаическими вещами, как наличие звука в эфире, ничего ли не вышло из строя в студии, что тоже частенько случалось, ведь мы работали 24 часа в сутки. Сегодня, когда я вспоминаю семилетку моей работы на «Авторадио», мне иногда не верится, что у меня хватило сил и энергии поднять такое дело и обеспечить его популярность среди херсонцев. Благословенные годы!
В.Б. – Над чем вы работаете в настоящее время?
В.А. – Я тружусь в фирме моего младшего сына Олега, проживающего с семьей в Киеве. Он состоялся как опытный программист и привлек к своей деятельности группу компьютерщиков-единомышленников. Они работают в области высоких компьютерных технологий. Дело, скажу вам, очень интересное и востребованное.
В.Б. – Перейдем к завершающей теме нашей беседы. Расскажите, как состоялось ваше знакомство с Херсонской еврейской общиной.
В.А. – Ну, это долгая песня… Я познакомился с нашей общиной, когда ее, по крупному счету, еще не было… Все начиналось в начале 90-х, когда небольшой группе подвижников во главе с Семеном Модиевским удалось вернуть здание синагоги, использовавшееся властями то под городской вытрезвитель, то как общежитие для рабочих завода Петровского. Затем было создано городское общество еврейской культуры. Учитывая, что я своей национальности никогда не скрывал, да и в принципе был расположен к еврейским делам, мое появление там было вполне естественным. Помню, как впервые у нас стала издаваться еврейская газета «Шалом», а в 1991 поэт Миша Бриф, о котором недавно писала «Шомрей Шабос», вел кружок еврейской истории. Его посещали всего три человека: покойный поэт В.Плотников, его дочь и я. Не верится, но с той поры прошло уже больше 20 лет…
Конечно, знаковым событием для возрождения нашей общины явился приезд в Херсон посланников Любавичского Ребе. Раввины Аврум Вольф и Давид Мондшайн, нынешний духовный лидер общины Иосеф Вольф, – им удалось сделать то, о чем несколько поколений евреев-херсонцев не могли и мечтать: создать цветущую, во многом самодостаточную, еврейскую общину.
Как-то на эту тему я беседовал с раввином Иосефом Вольфом, и он сказал, что в деле организации общины посланникам очень помогло наставничество Любавичского Ребе, посвятившего свою жизнь возрождению мирового еврейства. Плюс тот немаловажный фактор, что в душе каждого еврея, как бы далеким он не казался от своих корней, всегда остается заветный уголок, который со временем обязательно прорастает в духовную связь с поколениями кровных предшественников.
Он говорил это, а я почему-то вспомнил, как моя мама любит готовить вкусный бульон, непременно с пресными коржиками, и такие же легкие бульончики мне часто встречались во многих других еврейских домах. Особенно, в преддверии Песаха. И далеко не все из нас отдают себе отчет в том, что пресные коржи, неотъемлемая принадлежность этого блюда, являются ничем иным, как прототипом благородной мацы, скудного хлеба детства еврейского народа. Вот они, заветные уголки еврейской души…
В.Б. – Спасибо, Вячеслав Михайлович, за содержательную беседу. До встречи в субботу в синагоге!
