Филологи – как тонкие ценители изящной словесности – утверждают, что употреблять глагол «любить» по отношению к продуктам питания – явное дурновкусие. Разве можно столь высокое понятие подменять бытовым: «я люблю курицу, шоколадку, колбасу»? Не знаю, не знаю… Но говорить, вместо «я люблю рыбу» – «она мне нравится»… да кто эта рыба такая, чтобы еще – нравиться?!
В общем, оставим ее в покое, но заходить в рыбные магазины мне почему-то действительно нравится. Особенно, в один небольшой, в центре города, попав в который, я ощущаю себя не столько потенциальным покупателем, сколько посетителем музея. Потому что давно окаменевшие, покрытые желтым налетом быстротекущего времени скелеты рыбин разного сорта – называть людской пищей, язык как-то не поднимается, а вот отнести их к разряду выставочных экспонатов рыбного промысла – кажется, самое то. Для полноты ощущения не хватает только поставить вперемежку между поленьями полусгнивших щук и судаков, да иссохших в щепу мутноглазых бычков, извлеченных из морских глубин, наверное, еще при первом президенте нашей суверенности, парочку макетов рыбацких фелюг. И, как говорится, – приходи, кума, любоваться!
Не буду слишком придирчив, тем более, за последнее время персонал продмага добился невозможного: если все эти годы здесь прочно стоял гнилостный запах, то теперь он почти не ощущается. То ли все, что могло сгнить, давно уже сгнило, то ли действительно продавцы владеют каким-то секретом рыбьей реанимации, но в этом магазине-музее уже с полгода можно не затыкать нос пальцами. И за то спасибо.
В отдельных лотках иногда даже появляется «свежая» рыба. О степени ее свежести можно судить по цене. С каждым днем пребывания на витрине рыбка теряет не только внешние качества, превращаясь, в конце концов, в разлагающееся месиво неопределенной консистенции, но и стремительно дешевеет. Пока не исчезает вовсе, возвращаясь через пару часов в виде привлекательных кусков жареного продукта, ожидающего своего покупателя-камикадзе.
Нынче морепродукты – дорогое удовольствие, и я подозреваю, что этот магазин играет важную социальную роль: неимущие любители рыбопродуктов, заходя сюда и наблюдая все это музейно-порченое изобилие, как-то утрачивают интерес к любимой пище и с облегчением бредут восвояси, радуясь жизни и тому, что могут подышать на улице свежим воздухом. Не исключаю, что именно по этой причине здесь иногда появляется и автор этих строк. Сбивает оскомину…
И тем не менее на протяжение рабочего дня здесь появляются сотни людей. И, представляете, ни один из них – ни один! – наблюдая это рыбье кладбище, не позвонил в санстанцию… Иначе, чем еще можно объяснить явное невнимание сотрудников СЭС к этому объекту? Или их ослепляет что-то другое?
На эту тему мы говорили вчера с женой и пришли к выводу, что добром это не кончится. Никто не знает, сколько херсонцев отравилось после посещения сего «музея». Ведь не перевелись еще на свете люди, которые наивно верят, что порчеными продуктами у нас не торгуют. Увы, среди торговой публики немало таких, которые больше себя, родимых, уважают деньги, отчего и проистекают разные неприятности. И, в том числе, нередкие отравления «здоровой» пищей.
Равнодушие – моя хата с краю! – наша общенациональная болезнь. Об этом уже не раз я вел речь в своих предыдущих публикациях. Берусь ответственно утверждать, что большая часть наших бед, всего плохого, что происходит сегодня с нами – плод этого смертельного заболевания. Душа ровная, безучастная, сторонящаяся порывов прекрасного и потому омертвевшая – в корне диаметральна благородному прекраснодушию. По странному совпадению, сразу после разговора с женой мне позвонил один приятель и рассказал занятную историю. Проходя утром, часов в 10 по улице Суворовской в районе Планетария, он невольно остановился от резанувшего по сердцу отчаянного вскрика пожилого мужчины, нормально одетого, с палкой и продуктовой авоськой в руках, вздымающего вверх голову с незрячими глазами:
– Люди! Люди добрые! Я ничего не вижу… Совсем не вижу… Помогите мне! Прошу вас – помогите!
Человек стоял, беспомощно разводя руки, кричал срывающимся голосом, умолял… А рядом проходили люди и делали вид, что ничего не происходит. Шли себе дальше.
– Понимаешь, – возмущался приятель, – я специально засек время: прошло почти 10 минут – и ни один не остановился. Ни один! Наоборот, понимая, что несчастный слеп и их не видит, испытывали, наверное, облегчение… И лишь потом появилась какая-то молодая женщина, с красной сумкой и на высоких каблуках, стала с ним говорить, взяла под руку и повела к автобусной остановке. Вот в этом эпизоде – вся наша подлая жизнь, дружище!
Мы ним немного поболтали, сетуя на равнодушие сограждан и низкую нравственность общества, и пожелали друг другу спокойной ночи. Я пересказал наш разговор жене и замолчал, почувствовав, что в этой истории мне явно чего-то не хватает. Какая-то неясная мысль настойчиво бередила голову. Чуть погодя, я набрал номер телефона товарища: – Извини, что я тебя беспокою… Сижу, вот, и голову ломаю: а ты-то почему не помог бедному старику? Целых десять минут выжидал на улице, прохожих, что ли, разглядывал, пока появится какая-нибудь спасительница?
Мой приятель минутку помолчал и затем опустил трубку. Довольный, я повернулся к жене, но на ее лице особой радости не заметил.
– Ты недовольна, что я ему сказал правду? – спросил я. Так надо же, чтобы хоть кто-то не был в наше время равнодушным, неужели даже своему другу нельзя сказать то, что о нем думаешь? Этот мир надо менять к лучшему, и никто, кроме нас, это не сделает.
– Наверное, ты прав, – ответила она. – Только начинать менять мир следует, в первую очередь, с себя…
– Что ты имеешь в виду? – мрачно поинтересовался я.
– Мы с тобой сегодня долго говорили о рыбном магазине-музее. Но почему, заходя туда десятки раз и «наслаждаясь» дивными запахами, ты ни разу не позвонил в санстанцию? Или ждал, пока появится женщина с красной сумкой?
