Ноябрь-82

 

Работать после армии я пошел в городской Дворец пионеров. Это была попытка, вопреки Геродоту, войти вторично в ту же реку — правда, с другого берега… Теперь я был педагог.

 

И вот сидим мы как-то на общем комсомольском собрании, груши околачиваем, в трибуне бубнит чего-то наш освобожденный секретарь. Я играю в слова с милой девушкой из биологического кружка и размышляю, во что бы мне с нею поиграть дальше.

 

Тут дверь открывается, входит какой-то чел и что-то шепчет секретарю. Тот прокашливается и говорит:

 

— Товарищи! Сегодня умер Леонид Ильич Брежнев.

 

Наступает тишина, но не трагическая, а какая-то технологическая. Все сидят и соображают, что в связи со всем этим следует делать. Ну, умер. Дальше-то что?

 

— Надо встать, что ли? — неуверенно произносит кто-то рядом. Помедлив, приподнимаем ненадолго зады.

 

— Садитесь, — говорит освобожденный секретарь. Опускаем зады. Ясно, что доиграть в слова уже не судьба. Собрание заканчивается.

 

Спустя пару дней вхожу в редакцию «Иностранной литературы»; в холле работает телевизор и рассказывает телевизор биографию товарища Андропова. Никому из слушающие от этого никакой радости, кроме одного человека. Этот человек спускается в холл сверху, со второго этажа редакции, с громогласным криком:

 

— Что я говорил? Мой пришел первым!

 

Они там тотализатор устраивали, интеллектуалы.

 

Лошадь «Константин Устинович» победила в следующем забеге. Впрочем, если бы не Горбачев, они бы успели перебывать в призах все…

 

Желание быть испанцем

 

Шел восемьдесят четвертый год.

 

Я торчал как вкопанный перед зданием ТАСС на Тверском бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная фотохроника. На центральной фотографии — на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком — стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко. Об руку с королем Испании Хуаном Карлосом стояла королева София; возле товарища Черненко имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль. Но бог с нею, с сумочкой: лица!

 

Два — и два других рядом.

 

Меня охватил антропологический ужас.

 

Я не был диссидентом, я был вольнодумец в рамках, но этот контраст поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют в мире и вселенной — эти, а не те.

 

В одну секунду я стал антисоветчиком — по эстетическим соображениям.