Автор Эзра Ховкин
ДОРОГА В ЛЮБАВИЧИ
Мальчик по имени Лейзер родился в богатом южном городе. Евреи появились там недавно, но осели крепко. Они торговали зерном, занимались экспортом рыбных деликатесов из Астрахани, открывали магазины готовой одежды, фабрики всех видов и много чего еще…
Южное еврейство было ярким, талантливым, готовым на любой риск – как в делах, так и в жизни. Сыновья их до поры учились в хедере, но потом поступали в коммерческую гимназию, чтобы знать языки, уметь считать, а затем с умом вести отцовское дело и расширить его, как Высоцкий со своим чаем или Бродский со своим сахаром.
Жены их согласно Галахе покрывали головы, но такими шляпками, из такого Парижа, что жена градоначальника, проезжая встречным курсом в коляске, ерзала, бледнела и утешала себя тем, что дедушка этой красавицы торговал, наверное, на углу шнурками да пуговицами и мог от любого полицейского получить по зубам.
Главная ошибка южного еврейства, да его ли только, состояла в том, что, разрастаясь бурно, пуская побеги во все стороны, оно считало, что у него есть ствол, уходивший корнями глубоко, в центр мира. А ствола уже не было. Были красивые листья, которые летели кто куда.
Отец Лейзера был управляющим большой лесопильной фабрикой. Находилась она на острове. Каждый день возили ему на лодке обед в фаянсовой посуде, и Лейзер с оказией тоже часто навещал отца. Ему нравился запах стружек. И внутренний порядок, который чувствовался в стуке бревен, звоне пил, ругани рабочих.
Сестра Лейзера жила в Париже и была замужем за инженером. Супруг ее служил на механическом заводе и зарабатывал еще больше, чем его коллеги в России.
Сестра скучала по родным, писала часто, и в письмах ее была такая программа: Лейзер должен приехать к ним, окончить гимназию, а затем получить диплом инженера и начать изобретать самолеты, подводные лодки и другие удивительные аппараты, которые вдруг стали появляться с невиданной быстротой.
План нравился Лейзеру, он был вполне осуществим. И родители, благо в семье было еще несколько братьев и сестер, ничего не имели против.
С другой стороны, на полпути к Парижу находилась утонувшая в лесах и бедная до нищеты Белоруссия, и местечко Любавичи, и Ребе, и ешива “Томхей тмимим”, о которой говорили, что там кроме Гемары учат еще какой-то хасидут, и дисциплина строгая, как на корабле, и что там весело…
В их городе жило много хабадников или тех, кто себя таковыми не называл, но раз в два или три года ездил к Ребе и возвращался взволнованный, запрещал дочерям заводить в субботу граммофон и грозился, что не будет устраивать сына в русскую гимназию.
Один из хабадников, богач, который ежегодно посылал в ешиву около пятисот рублей – сумму, достаточную для обучения нескольких учеников, сказал родителям Лейзера:
– Только в ешиву и только в Любавичи! Там он станет человеком, причем на всю жизнь, я вам говорю…
Родные и тут ничего не имели против. Очень давно, когда Лейзер только начал учить Хумаш, отец вместе с ним приезжал в Любавичи и был на ехидуте у Ребе Шолома-Довбера. Понятно, что говорили взрослые, а сынишка молчал. Но Ребе вдруг обратился к Лейзеру и сказал несколько загадочных слов о его судьбе, словно глядя в нераскрытую книгу – сквозь обложку, сквозь много еще не прожитых страниц…
После этого разговора у отца осталось чувство, что судьба Лейзера каким-то особым образом, более тесно, чем у других, связана с Любавичами, что у Ребе в отношении мальчика есть какой-то скрытый план, и учеба в “Томхей тмимим” вполне отвечала этому плану.
Лейзера тянуло в эту ешиву, он любил вещи подлинные, при взгляде на которые возникает ощущение, что они существуют не просто так. Например, хлеб. Поэтому он сказал родителям:
– Я еду в Любавичи.
– А в Париж?
– И в Париж.
Подростки живут немного во сне, в их жизненных планах все складно, стройно, верблюд легко пролезет в игольное ушко. Лейзер видел дело так: приехать в Любавичи. Сдать экзамены и доказать себе, что он поступит в эту загадочную, заповедную ешиву. Приехать в Париж. Сдать экзамены в гимназию, опять же доказать, что он может учиться и там. А потом – будет видно, что потом…
Его родители приняли этот план с южной терпимостью. В самом деле, пусть едет в Любавичи, это почетно, а потом пусть навестит сестру, благо деньги на билет у них были… И вот, снабженный советами и большой корзиной продуктов, Лейзер отправился в путь.
Это было после осенних праздников. В Белоруссии уже выпали снега, вьюжили первые метели. В Любавичи с Лейзером отправился его родственник,софер по профессии. Сани – этого у себя на юге он не видал. Укрылись потеплее, а мороз щипал, кучер щелкнул вожжами, и лошадки, пуская пар, застучали копытами по твердому насту.
Лейзер задремал от покачивания и скучной белизны вокруг. Вдруг -тихий страшный вой за спиною. За ними погналась волчья стая. Серые комочки на розовом вечернем снегу выглядели безобидно, но мчались стремительно. Лошади почуяли опасность и взяли вскачь без понукания, кося шальным глазом на серые тени, которые заходили сбоку. Минут пять продолжалась гонка, когда Лейзер хватался за все, чтобы не вылететь из саней. Потом волки отстали, растаяли в лощине. А лошади перешли на шаг.
Позже, наученный в Любавичах видеть во всем явный или тайный знак – указание к еврейской службе – Лейзер ломал голову, зачем взялась на его пути эта стая, гнавшаяся за ними так яростно. Да еще в начале зимы, когда волки не так голодны… Может, нечистая сторона этого мира рванулась в надежде задержать, вернуть, чувствуя, что от нее еврейская душа уходит…
Он добрался до Любавичей. Был на ехидуте у Ребе Шолома-Довбера. Ребе говорил с Лейзером по-доброму и кратко. Сказал, чтобы шел в контору ешивы к сыну, Йосефу-Ицхаку. Лейзер, радуясь, что дело сделано, пришел к рабби Йосефу-Ицхаку. Он натолкнулся на спокойный и глубокий взгляд. Сын Ребе смотрел прямо и говорил прямо. Он поинтересовался, что учил Лейзер, какие книги читал. Тот назвал обычный набор тогдашнего любознательного мальчика: Жюль Берн, Фенимор Купер, рассказы Чехова, “Тарас Бульба”…
Сын Ребе выслушал и сказал:
– Мы не примем вас в ешиву.
– Что?! Какая причина?
– Причина в том, что у вас уже сложилось мировоззрение. А мы принимаем тех, у кого его еще нет. Мы даем им наш взгляд на мир.
Весть эта прозвучала внятно, спокойно, пугающе. Сын Ребе попрощался с Лейзером и, придвинув к себе какую-то толстую тетрадь, раскрыл ее. Лейзер вышел, не зная, что теперь делать. По логике – надо нанять сани и добраться до железнодорожной станции, откуда, где бы она ни была, все же короче путь до Парижа. Но его задело, завело… Он стал заговаривать с людьми, прося помощи и совета.
Ученик ешивы, его родич, сказал:
– Оставайся здесь и проси еще. Увидишь, тебя примут.
Вопреки своим планам Лейзер снял комнату, стал ходить в синагогу, где молился Ребе, говорил с учениками ешивы, ждал, просил… Прошло несколько долгих недель. Рабби Йосеф-Ицхак, управляющий ешивой, вызвал его вновь. Лейзер переступил порог его комнаты, не помня ни про Париж, ни про Фенимора Купера и даже забыв немного про себя самого. Он услышал на “ты”:
– Ты принят. Знай, что с сегодняшнего дня ты родился в Любавичах и, с помощью Всевышнего, женишься в Любавичах, и ты будешь думать, как думают в Любавичах, и, что бы ни случилось, ты останешься здесь, даже если будешь далеко…
Подросток, к которому были обращены эти непривычные слова, был знаменитый в будущем рабби Элиэзер Нанос. Он больше двадцати лет провел в сталинских лагерях, скрупулезно и при этом рискуя жизнью соблюдал субботу и кашрут, питаясь одним чудом и картофелем на Песах. Ребе Шолом-Довбер провидел это. Ребе Иосеф-Ицхак благословил его на это. Рабби Элиэзер прожил почти сто лет, переживя многих, которые ели то, что едят все. Там, за колючей проволокой, он молился перед Престолом Всевышнего за всех евреев России. И отмолил их.
Он совсем не был похож на святого аскета, он мог бы стать инженером и изобрести какой-нибудь дирижабль. Но разве мало на свете мозгов английских, японских или каких-нибудь еще, чтобы залетел в них осколок Небесной мудрости, породив новую машину? А про нас сказали мудрецы: “Всевышний хочет сердце..”
Сердце делали в Любавичах.
