Автор Эзра Ховкин
НОВОЕ КРЫЛЬЦО
Может статься, что придется тебе идти по темному лесу,
причудливо-страшному, почти сказочному. Тебя предупредили: будут жуткие тени вставать из-за кустов, и черная рука потянется к тебе на повороте, и невидимые голоса закричат так, что кровь заледенеет в жилах, как вода в январе. Но ты запомни раз и навек: нельзя обращать на это внимание. Иначе эти тени оживут…
Ребецен Стерна-Сара, сидя у кроватки своего единственного сына, не рассказывала ему таких историй. Йосеф-Ицхак узнал их потом, уже взрослым.
Год 1902-й. Будущие схватки только снятся России. Но фигуры уже расставлены, и делаются наудачу первые ходы: летят бомбы в министров и вообще в людей. В ответ – как полотно рвут – сухой треск солдатских выстрелов… В этой надвигающейся буре у Любавичских Ребе своя партия: за евреев, за Б-га. Они – ни с кем. Они с Творцом, чтобы мир стоял.
В цветущий день, когда ученики “Томхей тмимим”, отвернувшись от яблонь за окном, грызли логику Талмуда, в ешиве вновь появилась полицейская процессия: пристав, урядник и трое городовых. Люди местные, склонные к переговорам, однако в тот день лежала на их лицах траурная важность губернской воли. Пришел приказ немедленно закрыть ешиву как “несоответствующую”… На этом слове споткнулся пристав и не стал дальше мысль развивать, а перешел к вещам конкретным: ученики должны немедленно покинуть зал, окна затворить, на дверь – замок и царскую печать. Ее, печать эту, нужно беречь как зеницу ока: ежели кто сорвет ее, по баловству или злой воле, то дело будет выглядеть как бунт против царя.
Полицейские, жуя усы, смотрели благостно, как закрывают евреи ихние талмуды, кладут в шкафы и очищают от себя помещение.
Йосеф-Ицхак с отцом и семьей находился в это время на даче. У них шло совещание, третье по счету за день, о положении дел в ешиве -учебных, финансовых, всяких. Пятнадцать уважаемых евреев, членов совета ешивы, сидели рядом с Ребе за столом и обменивались мнениями, делали сообщения. И вдруг гонец приносит весть: ешива закрыта. Члены совета пришли в волнение, но Ребе Шолом-Довбер отозвался спокойно:
– Так всегда бывает, когда Тору учат в чистоте и святости: другая сторона этого мира противодействует всеми возможными способами. Нельзя обращать на это внимание. За заслуги наших святых предков, глав ХАБАДа, ешива будет существовать и дальше. И, по милости Всевышнего, число учеников увеличится втрое и даже впятеро. Ни на волосок не дам я отклониться от того пути, по которому мы идем и ведем учеников. Наши тмимим будут мощной опорой для всего еврейского народа – на несколько поколений вперед, до прихода Машиаха…
Слова Ребе, как всегда, подействовали. Лишние слова и всплески эмоций при Любавичском дворе не поощрялись. Было принято два решения:
- Брат Ребе, рабби Менахем-Мендл и один из известных хасидов, реб Шмуэль Трайнин поедут в Могилев выяснять отношения с властями.
- Йосеф-Ицхак отправится в Любавичи, успокоит учеников и сделает так, чтобы занятия, несмотря на запрет, продолжались без помех, как положено.
Последнюю проблему двадцатидвухлетний директор ешивы решил философски и легко: плотнику Якову было наказано пристроить ступеньки, ведущие в одно из окон ешивы, а изнутри другие, по которым можно спуститься вниз…
Наутро, еще до зари, первые ученики обновили новое крыльцо, придя учить хасидут перед молитвой. А в семь утра ешива, как всегда, была полна до отказа.
Царскую печать на входной двери Йосеф-Ицхак распорядился прикрыть железным корытом – для сохранности.
В тот же день он получил телеграмму: делегация хлопотала в Могилеве успешно, приказ о закрытии ешивы был отменен, и полицию уведомят об этом сегодня или завтра.
В ясный полдень, неся на лицах свет губернского прощения и милости, пристав с урядниками появились у ешивы и торжественно сняли царскую печать. Они сообщили Йосефу-Ицхаку, что занятия в ешиве дозволено продолжать. Войдя ненароком в зал, полиция обомлела, увидев, что евреи и так на местах, талмуды все открыты…
Пристав спросил:
– Как прикажете понять это?! Ему ответили:
– Директор, когда приехал с дачи, испугался, что кто-то может сломать государственную печать и тогда у него будут неприятности. Так он распорядился, чтобы мы сторожили ее изнутри…
В те времена, как и сейчас, для службы в полиции не требовалось чувства юмора. Пристав сказал:
– Печать беречь – это похвально. Но то, что вы без дозволения в окно залезли, об этом будет составлен протокол, и ваш директор мне его подпишет…
Купец второй гильдии, потомственный почетный гражданин Шнеерсон конечно же поставил требуемую подпись. И полетело полицейское письмо в губернский город Могилев. Но там уже скопилось на гражданина этого почетного столько доносов, что еще один ничего уже не прибавил…
МЫСЛЬ И КУЛАК
Разговор, который состоялся у Ребе Шолома-Довбера с инспектором министерства просвещения, навестившим его в Любавичах, интересует нас не с точки зрения влияния на ход событий – это был ординарный “визит запугивания”, а потому, что для Йосефа-Ицхака ответы отца на этой встрече содержали программу “на потом”, на те в сто раз более тяжелые времена, когда он, заняв место отца, будет вести подобные разговоры с большевиками, чекистами… Поэтому послушаем внимательно.
Инспектор: Мне хотелось бы знать, почему вы так упорно противодействуете школам и училищам, которые открывает для евреев “Общество распространения просвещения”?
Ребе: Во-первых, потому, что учителя в них не верят в Тору и не выполняют ее заповедей. Вторая причина – программы этих школ направлены против религии.
Инспектор: Эти учителя утверждены министерством просвещения и программы тоже!
Ребе: Правительство не вмешивается в вопросы религии, да и нет у него на это права. Оно просто не знает, что система еврейского воспитания придает главное значение связи с Б-гом, а не приобретению различных знаний, как у других народов. Мы обязаны воспитывать наших детей по тем законам, которые Всевышний дал нам на горе Синай и которые наши предки выполняли, идя на любой риск, даже жертвуя собой. И мы тоже будем выполнять их с тем же сердечным жаром, не считаясь ни с чем…
Инспектор: Иными словами, рабби Шнеерсон, вы говорите правительству его императорского величества: вот границы, за ними ваша власть кончается. Знаете, это не просто легкомыслие, это пахнет бунтом…
Ребе: Человек говорит вам: “Я – еврей. Всевышнего, Б-га моего и отцов моих, я страшусь, и люблю, и буду выполнять Его приказы, даже если кому-то это покажется бунтом…” Пусть решат законники, бунт это на самом деле или нет – меня это не волнует. Запугать наказаниями, какие бы они ни были, меня нельзя. Я знаю, что никто не может навязывать еврею свою волю в том, что касается служения Творцу…
Инспектор: Собственно, я приехал сюда не для того, чтобы узнать ваше мнение об учителях и программах. Мне поручено передать вам предупреждение. Если вы не прекратите пропаганду, устную и письменную, против школ “Общества”, то вы и ваша семья будете высланы из этих мест, и вам нельзя будет селиться в Могилевской, Витебской, Минской, Виленской и Ковенской губерниях…
Ребе: Я выслушал предупреждение и отвечаю ясно и просто: я считаю, что любой еврей или еврейка ни под каким видом не должны отдавать своих детей в школы “Общества распространения безбожия”. С помощью Всевышнего я буду теперь вести пропаганду гораздо более серьезную против этих школ. Никакой штраф или наказание не заставят меня поменять решение. И если вышлют меня, то в том месте, где Б-жественная воля прикажет мне поселиться, там я тоже открою свои школы, и еврейские дети будут в них учиться соблюдать приказы Торы. Они, ученики этих школ, очистят еврейскую улицу от яда безбожия, который распространяют школы “Общества”. Признаться, я удивлен! Вы служите в министерстве просвещения, а грозите, как полицейский. Передайте от меня начальникам вашим во всех инстанциях: по мысли не бьют кулаком. Я говорю, что воспитание каждого еврейского ребенка – это задача Б-жественная, религиозная, а вы в ответ с кулаками. Передайте: я не боюсь…
