Автор Эзра Ховкин

   ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ

   Почему Ребе Шолом-Довбер так сильно невзлюбил “Общество по распространению просвещения”? Да, они, конечно, были более “светскими”. Но ведь не всем же просиживать ночи над Талмудом или кружиться в хасидском танце. Евреи от мира сего встречались за много столетий до компании барона Гинцбурга, и, конечно же, их полно теперь. Почему же именно тогда, в начале века, Ребе было так важно загородить им путь?

   Уместно вспомнить одну историю. В первом веке до н.э. два брата из династии Хашмонаев, Гурканос и Аристобулос, вели войну за право царствовать в Иудее. Аристобулос заперся в Иерусалиме, Гурканос с войском осаждал его. Но кроме войны есть еще служба в Храме… Каждый день осажденные спускали вниз две корзинки с золотыми монетами, а осаждающие клали туда взамен двух баранов – чтобы не прерывались жертвоприношения, искупающие грехи евреев и поддерживающие весь мир. Был среди осажденных “старец, изучавший греческую мудрость”, т.е. мудрец Торы, знакомый и со светскими науками – философией, математикой и т.д. Он, видимо, сочувствовал осаждавшим. Однажды он передал им послание: пока Аристобулос приносит жертвы в Храме, они не смогут захватить город…

   Послание дошло. И осаждавшие на следующий день положили в одну из корзин свинью. Даже некашерное животное пронзил ужас от такого святотатства. Оно ударило копытами в каменную стену, и землетрясение прокатилось по всей стране Израиля… И тогда постановили мудрецы: “Проклят тот, кто выращивает в Эрец-Исраэль свиней, и проклят тот, кто изучает греческую мудрость”…

   Мы сейчас толкуем не о вреде наук. Мы говорим о том, что когда они занимают в душе главное место, то лишают ее возможности видеть мир как целое, как творение Всевышнего. Глупый мудрец не понимал, что если прекратятся жертвоприношения, то Иерусалим, может быть, и захватят, но весь мир содрогнется от ужаса, чувствуя, как из-под него выбили опоры…

   Барону Гинцбургу все же удалось открыть изрядное число школ. Немало еврейских детей туда ходило. Их учили – и научили.

   Для нас эта сцена из прошлого…

   Россия, тридцатые годы. Еврей по имени Барух Шифрин просыпается от стука в дверь незадолго до полуночи. На пороге двое вооруженных людей.

   “Мы из ГПУ. Пойдешь с нами”.

   Ему едва дали набросить пиджак, и через четверть часа он очутился в кабинете следователя. Того интересуют вещи серьезные: правда ли, что Барух собирал деньги на подпольную ешиву “Томхей тмимим”? Получал ли он валюту из-за границы? Посылал ли письма главе ХАБАДа Йосефу-Ицхаку Шнеерсону в город Ригу?

   Шифрин знает, что на территории Советской России действуют законы библейского города Содома. Благотворительность – смертный грех. Связь с внешним миром запрещена. Праведники объявлены злодеями. Поэтому он не сознается ни в чем.

   “Нет, не получал, не собирал, не знаю, впервые слышу…”

   Его проводят через большой зал, где за недостатком камер на каменном полу сидят “контрреволюционеры” – люди, отказавшиеся передать советской власти золотые вещи, которые, согласно доносам, еще сохранились у них. Они сидят так уже несколько дней. Шифрина запирают в кладовке, где хранятся ведра и дрова. Там ни сесть ни лечь. Охранник следит, чтобы заключенный не спал – пока не сознается. По счастью, у него много таких подопечных, и можно задремать на несколько минут.

   “Греческая мудрость” торжествует. Она поднимает в небо аэропланы, спортсмены в атласных трусах несут знамена по стадионам, еврейский вундеркинд Буся Гольдштейн играет для советского народа на скрипке, и Сталин награждает его орденом. Сталин доволен… Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч людей сидят за решеткой. Над ними издеваются, их заставляют издеваться друг над другом, убыль человеческая идет как на хорошей войне, но “греческой мудрости” это совсем не мешает. Наоборот!

   Строятся мощные плотины, самолеты, не хуже, чем в Европе, рубят пропеллерами воздух, по количеству танков на душу населения Советская Россия скоро обгонит весь мир. И не только грубый металл и моторы подвластны воле усатого вождя, но и музы тонкие, изящные… Балерина Лепешинская танцует Золушку в Большом театре так, что иностранные послы роняют пенсне от восторга. Поэты пишут стихи, где “кремлевский затворник”, друг народов, Сталин выглядит симпатичным решительным мудрецом. Фильм “Чапаев” – ложь на лжи – покоряет сердца. И самая ужасная иллюзия: что все это – жизнь, что так надо жить…

   Барух Шифрин день за днем стоял, скорчившись, в темной кладовке, иногда глотая тяжелые равнодушные зуботычины охранников. Его выводили на допросы. В чистой комнате с портретом Маркса следователь ГПУ просил вспомнить, какие все-таки письма или, может быть, валюту получал он или его друзья от их руководителя, контрреволюционного раввина Шнеерсона из-за границы. Барух Шифрин твердил свое: “Не знаю, не было…”

   Сам не зная толком почему он вдруг отказался говорить по-русски, ссылаясь на плохое знание языка, и перешел на идиш. Может быть, он хотел, чтобы его стали допрашивать евреи. Может быть, он надеялся, что это будет легче, терпимее..

   Желание его сбылось. Накануне Песаха Барух твердо решил, что хлеба есть не будет и похлебки, сваренной в хамецной посуде, тоже. Охранники донесли начальству, что заключенный, нарушая инструкции, голодает. Пришел следователь-еврей и строго сказал на идиш:

   – Это что за фокусы, Шифрин? У нас голодовки запрещаются…

   – Я не голодаю, просто сейчас у нас Песах… Разрешите моей жене передать мне немного мацы…

   – Вон как, мацы тебе захотелось! Что ж, это можно устроить, если подпишешь то, что мы тебе скажем…

   Барух отказался. По дороге в уборную ему удалось перекинуться парой слов с еще одним евреем, профессором медицины, который “кривил душой” перед властью рабочих, не сознаваясь, что у него есть золото.

   Профессор прошептал:

   – Восемь пасхальных дней при таком режиме голодать смертельно опасно. Суп тут жидкий, без всяких макарон, его ты можешь есть…

   – Я не буду. Вы мне подскажите, как продержаться…

   – Как можно больше пей. Тогда есть шанс.

   По милости Всевышнего в кладовке, где держали Баруха, был кран. Он пил вдоволь.

   На седьмой день праздника, когда расступилось перед евреями море, повели Баруха на допрос. Ждали его четыре следователя, двое евреев и двое русских. После бесконечно долгой для голодающего цепочки вопросов-ответов вдруг преподнесли ему сюрприз: найденное при обыске письмо из Харькова, автор которого просит Баруха передать его некоему Робушу.

   – Кто такой Робуш? – спросил один из чекистов.

   – Старик, который ходил в нашу синагогу. Я плохо его знаю. Тут распахнулась дверь, и появился молодой еврейский здоровяк, на лице – улыбка предвкушения.

   – Как твое имя? – выпалил он.

   – Барух.

   – А фамилия?

   – Шифрин.

   – Вот оно! – воскликнул чекистский самородок. – “Робуш” – это “Реб Барух Шифрин”! Письмо адресовано тебе, теперь не отвертишься!

   В письме один еврей просил передать своему сыну, студенту ешивы, 125 рублей. Всего-то навсего. Правда, для емкости картины кто-то грубо переправил слово “рубли” на “доллары”. Это уже было что-то, основа для обвинения, намек на связь с заграницей. Как вшей, с болезненным наслаждением искали чекисты эти связи. Страна боялась, люди со всех сторон ждали неведомого удара. Только Неба не опасались они, небо было покорено. Там бодро летали дирижабли.

   – Какой все-таки фанатик, – тихо сказал один русский следователь другому. – Целую неделю не ест. А жена его каждый день приходит с грудным ребенком, просит выпустить мужа… Ну нет, так просто он не выйдет. Только если подпишет.

   Барух все слышал. Он молился про себя.

   Когда Песах закончился, он поел хлеба. У него начался кровавый понос. Он потерял сознание. Тюремщики вынесли его на лестницу, чтобы глотнул свежего воздуха, и по привычке приготовились бить.

   – Не подходите! – закричал Барух. – Иначе я прыгну в пролет и разобьюсь!

   Стражи отскочили, вызвали начальника. Пришел один из следователей и сказал на идиш:

   – Ошалел, Барух? Мы не дадим тебе своевольничать!

   Разговор барона Гинцбурга с Ребе Шоломом-Довбером продолжался. Правда, в другом поколении, на другой волне. Хабадник без сил лежал на холодных ступенях. Слуга пролетарской диктатуры, плотно позавтракавший и прослушавший радиопередачу об очередном советском перелете, дрейфе или автопробеге, отблескивал рядом своими хромовыми сапогами. Загадал Всевышний в Торе нам загадку: “Так выбери жизнь…” Понятно, кто же хочет другого? Но хабадник и чекист “выбирали жизнь” по-разному. Для одного жизнь была душою, для другого – следствием кислородного обмена. Кого как учили.

   Ребе Шолом-Довбер в благополучной довоенной России этих любителей кислорода предвидел и провидел. Он сделал все, чтобы евреев от пустого неба уберечь. Его действия очень многим казались неоправданным фанатизмом. Наши прадеды-гимназисты над ним смеялись. Впрочем, поздно им теперь мораль читать.