Автор Эзра Ховкин

 

Искры памяти

   РЫЖИЙ, КРАСИВЫЙ, ОСТРОУМНЫЙ

   Вспоминает реб Рефоэль Немойтин, один из столпов еврейской общины Ленинграда, который в 70-80-е годы воспитал поколение шойхетов, сделав тем самым кашерное мясо доступным во многих городах Советского Союза:

   “Когда Ребе Йосеф-Ицхак переехал в Ленинград, я был совсем мальчишка, пятнадцать лет. Мой дед, Иешия Бешин-ковичер, был хасидом ребе Шмуэля, мой отец Шмуэль Немойтин – хасид Ребе Шолома-Довбера, а я стал хасидом его сына. Впервые увидал я рабби Йосефа-Ицхака во время гражданской войны. Сколько помнится, он несколько раз приезжал в Петроград по делам. Мой отец, реб Шмуэль, держал еврейскую столовую и магазин кашерного мяса, так что все дороги вели к нам…

   Каким мне запомнился будущий Ребе? Молодой, рыжий, красивый, остроумный, довольно веселый. Ясный выговор. Деловой. И добрый. Жил тогда в нашей семье старый хасид его отца, знаменитый торговец бриллиантами реб Моня Мосинзон. С детьми своими он рассорился. Они прогрессивными стали, жили в Париже. Я думаю, он прогнал их от себя… А нас, малышей, в семье пятеро. Понятно, что шумим, играем с утра до вечера. Реб Моня сердился, кричал на нас. А Йосеф-Ицхак смеялся и напоминал ему: “Моня, дос ис киндер!”

   Когда в 1924 году он переехал с семьей в Лениград, мы с братом старались каждый день быть у них на Моховой. Зачем? Нас учили: надо стараться быть поближе к Ребе. Тогда уже он считался Ребе… Была ли видна разница? Погодите, об этом потом.

   Теперь о его семье. Его жена и дочери очень часто бывали у нас в гостях. Ребецен Нехама-Дина была красавица.

   Как она относилась к мужу? Наверное, очень хорошо понимала, кто он такой. Ни разу не видел, чтобы делала ему замечание или указывала на что-то. Во время фарбренгенов, когда старым хасидам казалось, что Ребе слишком много танцует или слишком часто делает лехаим, они шли ябедничать его матери. Старая ребецен очень беспокоилась о здоровье сына. Она тут же приходила. Сын вставал при ее появлении и говорил весело: “Мама, все будет хорошо!”

   “ОТ ИМЕНИ ТОРЫ КРИЧАТ ЕВРЕИ…”

   Портрет советской власти 20-х годов отпечатался у нас в сознании как нечто трубно-барабанное, победно-давящее, кумачовое, с бессовестным вождем на трибуне, который призывает толпу строить и грабить.

   Но была и другая ипостась. Тревожно-мнительная, с трясущейся бородой Ивана Грозного. В конце 20-х годов, подводя итог финансовым успехам нэпа, большевики окончательно убедились, что народ без них обходится. И, значит, их власть может рассеяться как дым… Зиновьев или кто-то другой из главных восклицает: “Еще один урожайный год, и Советская власть пропала!” Слова искренние, из глубины души, и они означают: без искусственной системы подавления дороги к светлому будущему нет.

   В сфере духовной тоже не все шло гладко. Как в море: ревя, волна радостно накатывает на берег. Но есть движение под водой, обратное, в сторону глубины, и оно подрезает эту самую победную волну, и та падает в бессильной легкой пене.

   Волна безбожия, как известно, взметнулась высоко. Но человек все же создан по подобию Творца, и отпечаток этого подобия даже красные кентавры-конники, описанные Бабелем, не смогли стереть. Заманчивая пучина зверства и безнадзорности заставила души более чуткие вздрогнуть. Были чекисты, оставлявшие свой славный пост и бежавшие в толстовские коммуны косить траву и забыть по возможности о том, что видели и что делали. Были комиссары еврейские, забредавшие в еще не закрытую ими синагогу и повторявшие таинственно-вечную молитву Шма, где говорится, что Б-г един, что Он, Благословенный, объединяет все, что происходит, подчиняя одной цели.

   Эти случаи, участившись, заставили большевиков и на религию посмотреть более пристально, не довольствуясь хулиганством комсомольцев и веселой трепотней про “опиум для народа”. Чаша весов клонилась к тому, что религиозных деятелей – не покорившихся, не замолчавших – будут ссылать и сажать.

   В октябре 1926 года к ребе Йосефу-Ицхаку в Ленинград приехали несколько украинских евреев и сообщили пока тайную весть: в городе Коростень намечают устроить съезд раввинов, испросив, конечно, разрешение властей. Что он об этом думает?

   Ребе отвечал так:

   – Вообще говоря, сейчас не время для съездов, даже в том случае, если в этом съезде примут участие только настоящие религиозные люди, без провокаторов, “красных раввинов” и т.д. На то есть две причины. Во-первых, власти не дадут называть вещи своими именами. Во-вторых, если кто-нибудь из делегатов заговорит о послаблениях в Галахе – вполне искренне, для пользы дела, то евсекция немедленно это подхватит и начнет кричать, что даже раввины высказываются за переделку Торы. Впрочем, я думаю, что этот съезд не принесет вреда, возможно, даже пользу…

   Коростенская конференция – первый съезд раввинов после того, который был в семнадцатом году в Москве, – состоялась спустя несколько месяцев. Ребе Йосеф-Ицхак не приехал на нее, но был единодушно избран ее почетным председателем. Делегаты съезда читали его приветственное письмо, которое начиналось словами: “Мир без предела для вас и благословение бесконечное!” Были в нем весьма конкретные и будоражащие душу мысли. Например:

   “От имени Закона, от имени Торы, от имени святого народа кричат евреи горько: не трогайте нашу Тору, не убивайте наших детей, не грабьте душу нашу живую! Только лишь тела отдал Всевышний в галут, но душа наша, и Тора наша, и Закон наш – свободны…”

   Ребе вспоминает и напоминает о требованиях, которые в свое время участники московского съезда раввинов собирались предъявить советскому правительству, но не успели и не сумели. Вот некоторые из них:

   Предоставить евреям полную самостоятельность во всем, что касается соблюдения заповедей Торы.

   Получить разрешение властей для евреев, закрывающих магазины по субботам, открывать их в первый, выходной для других, день недели.

   Разрешить еврейским детям, записанным в советские школы, не ходить в них по субботам и праздникам.

   И еще, и еще…

   Конференция в Коростени официально проходила три дня, но на самом деле длилась неделю. В ней приняли участие свыше 70 раввинов. Она прошла на волне большого духовного подъема, и это совсем не обрадовало представителей властей, сидевших в зале. Еще больше огорчило их избрание “контрреволюционера Шнеерсона” почетным председателем. И его благодарственная телеграмма, всего несколько строк, тоже показалась им нехорошей. Вот ее текст:

   “Благодарю за честь, которая мне оказана… Участники конференции продолжают дело рабби Шнеерсона и рабби Хаима из Бриска… Весь мир ждет, что вы продолжите распространение Торы без уступок и компромиссов…”

   Начитанные в еврейских делах чекисты усмотрели в этой телеграмме призыв к объединению двух направлений в еврействе – хасидского и литовского – на единой для соблюдающих людей платформе: больше учить Закон, строже и чище выполнять его предписания.

   “Объединений”, как известно, большевики не поощряли. Один из организаторов конференции был арестован, правда, всего на несколько дней. Это был арест по типу “передай своим”. Узнал он там, что четырех раввинов намечено в скором времени сослать в административном порядке, без суда, чтобы заграница не подняла шума. И имя Йосефа-Ицхака Шнеерсона в этом списке было первым.

   Чекист с хедерным прошлым сказал, хмуря брови:

   – Любавичский Ребе не идет путем Бешта, вот что я вам говорю… Другие хасиды помнят, что можно служить ммм… Творцу, сидя тихо над рюмкой водки. А этот новый Ребе переметнулся на сторону Виленского гаона, врага хасидизма. Он собрался распространять Тору, он требует, чтобы все ее учили, а это для нашего режима яд. Попомните мои слова: засадят его, и кончится на этом вся Тора, все распространение…

   Так он думал, глупый чекист. И ничего не понимал ни в Торе, ни в хасидизме, ни в других направлениях. Даже, наверное, лехаим сделать так и не научился.

   ПРОБА НА ТЮТЧЕВА

   Вот еще один отрывок из репортажей Михаила Булгакова. Перед нами начало знаменитой советской инквизиции, когда пытают человека, что у него в душе, пусть покажет! И это – условие приема на работу…

   Писатель присутствует при работе комиссии наркомата образования, которая распределяет на работу учителей. Один за другим в комнату входят голодные интеллигенты. Им лезут в душу.

   “Вот одна в платке, в черном пальто. Желает руководить детским домом.

   – Какую литературу читали?

   – “Воспитательное чтение” Балталона, “Трудовую школу” Синицкого.

   – А еще? Молчание.

   – Ваш взгляд на работу руководительницы детского дома?

   – Я сочувствую новому течению.

   – В чем? Молчание.

   – Что будете делать с детьми?

   – Праздники… 1-е мая…

   – Какое же объяснение дадите детям 1-го мая?

   – Кому? Детям?

   – Ну, да. Детям. Молчание.

   – Что празднуется 8-го марта? Молчание.

   – О международном дне работницы слышали? Молчание.

   – Газеты читаете когда-нибудь?

   – Кхм.. нет… газеты мало приходится.

   – Достаточно…

   Следующая. Тоже стремится в детский дом.

   – Что будете делать с детьми?

   – Праздники… 1-е мая…

   – Гм… ну, а кроме праздников. Например, вот если придется по религиозному вопросу с детьми гово…

   – Я против всякой религии! – бодро говорит кандидатка.

   – Гм… ну, это хорошо. А вот с детьми если придет…

   – Религия – дурман для народа! – уверенно отвечает учительница.

   – Ну, да. Но если с детьми придется…

   – Да, церковь отделена от государства!

   – Ну, да. Но если придется с детьми говорить по вопросу о религии. Вот, например, слышат дети колокольный звон. Заинтересуются. Какое собеседование с ними устроите?

   Молчание.

   – О комплексном методе что скажете?

   – Я что-то не слыхала о нем…

   – Гм. Достаточно.

   Еще идут. Все больше неквалифицированный элемент. Мало читали. Мало знают. Вялы, безынициативны.

   Но вот одна. Хочет в детский дом. Отвечает бойко. Есть навык, сметка. Сбивается только на одном. Комиссия спрашивает о том, какие стихотворения даст в первой группе детям.

   – А вот тютчевское:

   Умом Россию не понять,

   Аршином общим не измерить,

   У ней особенная стать,

   В Россию можно только верить…

   – Это дали бы? Учительница мнется…

   -Это! Кхм…

   – Как бы вы объяснили слова “В Россию можно только верить”? Вздыхает, мнется.

   – Сами как бы их истолковали? Молчит.

   – Ну как их истолковать?

   – Н… не знаю, – сознается учительница.

   За дверью все меньше народа. Уменьшается стопка заявлений. Проходят последние”.

Город человека

   ВЛАДЫКА МИРА – НАШ Б-Г

   Почему мы, евреи, называем Всевышнего “нашим Б-гом”? Ведь Он, Благословенный, владыка всего мира… Это, конечно, верно. И все же Он является имено нашим Б-гом. Так же, как Иерусалим отделен от всех других городов, потому что там находится Храм и явственно видна Шхина – Б-жественное присутствие, так же еврейские души выделены особо, являясь носителями Имени Всевышнего. Поэтому говорит Творец, обращаясь к нам: “Я, Всевышний, Б-г твой…”

   Еврейская душа – это сосуд, пригодный и предназначенный для того, чтобы в нем раскрывался Б-жественный свет. Это происходит, когда еврей произносит слова Торы и молитвы. Сказано: “Сделайте Мне святилище, и Я буду обитать среди них…” Не говорится “в нем”, т.е. в святилище, а именно “в них” – в каждом из евреев. Потому что каждый еврей является святилищем, местом раскрытия Всевышнего через слова Торы и молитвы. Поэтому и говорим мы – “наш Б-г”, Б-г каждого еврея…

   СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ

   В начале двадцатых годов в местечко Меджибуж на Украине залетел метеорит в виде молодого бородатого еврея по имени Хаим-Биньомин. Был он родом из Польши, единственный сын (были еще две дочки) у бедной вдовы. Как велось, учился он в хедере, а потом стал работать, чтобы помочь больной матери и скопить на приданое сестрам. Но тут Хаиму-Биньомину попалось в руки несколько листков из трудов Брацлавского Ребе, рабби Нахмана. Юноша понял, что мир стоит на вере, душа держится верой, а постоянным жизненным фоном должно быть состояние неиссякаемой радости, идущей из глубины сердца. И различные неприятности не смогут и не смеют эту радость погасить.

   Эти мысли упали на благодатную почву. Характер у Хаима-Биньомина был открытый и возвышенный, а в лишениях он вырос и приучился, насколько возможно, их не замечать.

   Очень много отчаянных молодых людей бродило тогда по белу свету и не все с винтовками, представьте себе… Несколько брацлавских хасидов, и Хаим-Биньомин с ними, перешли, ничего не сказав родным, границу, чтобы помолиться в Умани на могиле цадика из Брацлава. Перешли они ее на законных основаниях, но когда стали возвращаться, выяснилось, что большевики успели давешний пропускной пункт закрыть. А тех, кто слишком настойчиво просился на Запад, к белым панам, сажали.

   Так Хаим-Биньомин Брод и его друзья оказались вдруг советскими гражданами. Горьковатое брацлавское веселье покинуло их, но ненадолго. Поехали они в Меджибуж, город Бешта, на родину хасидизма. Там устроили Хаиму-Биньомину шидух со Шлимой-Ривкой, дочерью почтенного и ученого местного еврея. Как водится, стали писать тнаим – брачный контракт. Вот тут и спросил будущий тесть у Хаима-Биньомина, как он, собственно, намеревается содержать будущую: семью. Не знал наш юноша, что ответить, но тут запели его друзья, намекая на Всевышнего:

   Только Он кормит,

   Только Он снабжает…

   Будущий тесть понял, с кем имеет дело, вздохнул и поставил подпись под брачным договором.

   А как же больная мать в Польше, а как же несчастные сестры на выданье? О, это еще одна история. В один погожий день постучался в квартиру бедной вдовы похожий на жулика еврей, торговец лотерейными билетами. Просила, а потом и плакала вдова, чтобы он отстал от нее, что нет в семье лишнего гроша. Но торговец, как гайдамак, не знал снисхождения и жалости. Уселся и не уходил, пока мать Хаима-Биньомина не купила билет на последние деньги…

   Вскоре она выиграла очень большую сумму. Ее хватило, чтобы выдать замуж дочерей, да и самой жить скромно, но в достатке. Ну, что вы скажете? Может, тот торговец был пророк Элияу, благословенна память о нем?

   А Хаим-Биньомин, теперь уже семейный, оставался по ту сторону границы. Чего-чего, а денег в Совдепии у всех было много. Пять миллионов, десять миллионов платили, чтобы две воблы на рынке купить. Правда, спрут капитала больше из рабочих соки не тянул. Отрубил ему товарищ Троцкий щупальцы своим красным мечом.

   И спичек не было.