ГИГАНТ ПЕРИФЕРИИ.

Ко времени, когда мы с ним познакомились, Александр Абрамович Насонов преподавал историю в 3хх-ой школе. Собственно, в классе, где он был классным руководителем, осенью 1971 года я проходил преддипломную педагогическую практику. Ему тогда было лет 45. Седой, невысокий, полный, с жестким выражением умного волевого лица, он мне казался пожилым человеком.

Аккуратные скобки в уголках четко очерченных губ, острый проницательный взгляд. Сейчас, когда я рассказываю о нем, мне куда больше лет, чем было тогда ему. Интересная все-таки эта штука – жизнь…

Александр Абрамович понравился мне сразу и навсегда. С учениками он вел себя абсолютно раскованно и даже демонстративно небрежно. На каждом шагу их подначивая, мог дружески бросить:

 – Ну и лопух же ты, Петя – свет таких не видал! Ты уж пойми меня правильно: в десятом классе нельзя жить с одной извилиной в голове, нужно иметь хотя бы две…

Меня такие вещи немного настораживали, но ребята на него не обижались, он был своим, его боготворили.

Историю Насонов знал блестяще, мыслил нестандартно, на его уроках сидели, разинув рот, не только ученики, но и проверяющие разных рангов.

В Херсоне звание «учитель-методист» он получил первым. Был на научной конференции в Киеве, выступил в прениях; при десятиминутном регламенте – говорил в атмосфере напряженнейшего внимания более часа. Столпы исторической науки, украинские академики, сидели в президиуме с ощущением того, что они стали свидетелями события. 

К сожалению, по своей косности я не удосужился расспросить его, о чем он там говорил; а я для него в те времена был в столь низкой «весовой категории» – тогда я только стал директорствовать на селе – что перед таким объектом не стоило и хвастать. Жаль. Поделился со мною лишь тем, что после нашумевшего выступления имел с ним краткую беседу академик Танчер (если я не искажаю эту фамилию по памяти), расспрашивал, откуда он, какой педстаж имеет, есть ли награды. И очень удивился, узнав, что Насонов даже не «отличник» образования.

На следующий день в своем выступлении, завершающем конференцию, академик заявил, что если бы у него в академии были такие «науковці», как безвестный учитель истории из Херсона, его наука была бы сегодня на совершенно ином уровне. И под громовые аплодисменты вручил Насонову знак «Учитель-методист» и удостоверение к нему. Скажу честно: и сегодня, через три десятка лет после той памятной конференции, подобная оперативность в награждении по-прежнему немыслимыа. Значит, такое было выступление…

Рассказывать об этом эпизоде своей жизни Насонов не любил, но с удовольствием вспоминал, как по приезду домой его просили показать значок «методиста» руководители областных учреждений образования: они его еще не видели.

Коллеги Насонова не очень любили – заметно выделялся на их скромном фоне, начальство обоснованно опасалось – слишком умный…

Теперь, по прошествии многих лет, могу откровенно признаться: людей такого острого ума и  больно жалящего языка, как Александр Абрамович Насонов,  забытый сегодня многими учитель истории, в своей жизни я больше никогда и нигде не встречал.             

                           ***

Приблизительно, в середине моей трехмесячной педагогической практики с ним случился инфаркт, и он попал в больницу. Пришлось замещать его в должности классного руководителя. Ученики навещали Насонова ежедневно, часто в его палате  появлялся и я, рассказывал школьные новости. Иногда, чтобы больному не было скучно, приводил с собой однокурсников. Наличие такого друга вызывало у них заметную зависть, это мне нравилось. О чем мы тогда говорили – не помню, осталось лишь в памяти, что любой наш тогдашний разговор сводился Насоновым, практически, к одному: как непозволительно много вокруг нас дураков, да и мир по своей природе – безнадежно глуп, а раз так, грешно умным людям в своих целях такой тотальной глупостью не воспользоваться…

Сегодня подобные темы меня не трогают, к чужой глупости я давно безразличен – тут бы со своей суметь разобраться. А тогда такие разговоры поддерживал охотно. Как же: мир глуп, дураков тьма, кто это понимает и в своем кругу обсуждает – конечно же, исключение… Приятно быть в умной компании!

Со временем между нами установились более близкие отношения. Насонов много курил, вокруг него постоянно вился легкий дымок, это располагало.

Учителей-сослуживцев он не уважал, считал ограниченными приспособленцами. Его живым вниманием пользовались, в основном, люди, «умеющие жить». Он всегда пытался  докопаться, каков скрытый источник их преуспевания, радовался, когда узнавал, что собственные заслуги большинства – весьма относительны: кто-то выгодно женился, у другого – мощные родственные связи, третий – просто подворовывает помаленьку. Не говоря уж о тех, кому повезло выкарабкаться случайно.

С директором своей школы Насонов находился в перманентном конфликте. Объективных причин для этого, кроме строптивого насоновского «почему мной должен руководить дурак?», я не видел. Ветеран-фронтовик Иван Григорьевич Бондарь был абсолютно нормальным человеком, хотя и, понятное дело, до интеллектуального уровня учителя истории ему было далеко. Ну и что? Человек воевал, учился, много работал – кому он мешал?

Немногословный (по мнению Насонова – бессловесный!) высокий дядька, худощавый, с непропорционально длинными руками и серьезным выражением изборожденного глубокими морщинами лица, – можно только представить себе, как должен был этот человек ненавидеть остроумного еврея за его постоянные, унижающие достоинство руководителя  шуточки, издевки и подковырки…

Ненавидел, но ничего поделать с ним не мог: как учитель, Насонов был на недосягаемой высоте, так сказать, профессионально неприкасаем. И позволял себе критиковать директора везде и всюду под старым, как мир, лозунгом: «все, что делает дурак, все он делает не так». А дальше следовал полный «джентльменский» набор: в школе отсутствует творческая обстановка, политзанятия проводятся директором формально, общешкольные родительские собрания, в лучшем случае, раз в год, учащиеся – курят, учителя делают вид, что этого не замечают, и так далее, и тому подобное. Жалобы эти разбирались в советских и партийных органах, в школе беспрерывно работали разные комиссии. Так продолжалось не один год. Педколлективу, не говоря уж о директоре, было от этого не сильно весело, зато неутомимому Насонову – не скучно.

Из разговоров с учителями мне постепенно открывались и другие вещи. Он часто высмеивал одну коллегу – классную руководительницу параллельного класса, симпатичную учительницу английского языка, добрейшую Валентину Петровну – женщину средних лет, всегда нарядную чистюлю, по выражению Насонова «нормальной упитанности и вызывающего сложения». Учителя относились к ней хорошо и единственной причиной нападок считали то, что в свое время она не ответила настойчивому историку взаимностью. Судя по тому, с каким жаром хулил ее Александр Абрамович, огонь еще пылал и обида была свежа. Взрослые люди…

Чувство юмора носило у Насонова специфический характер. Как-то в больнице, во время одного из моих посещений, он, загоревшись неожиданной идеей, на полном серьезе предложил мне позвонить в школу и продиктовать секретарше на имя директора телефонограмму такого содержания:

– «В связи с отсутствием в местном зоопарке обезьян крупной комплекции, руководство Херсонского облтелерадиокомитета убедительно просит директора средней школы № 3хх-ой Бондаря И.Г. лично принять участие в передаче «В мире животных», где с его телосложением – длинными, почти до колен руками – ему будет легко войти в роль орангутанга.

     Телерадиокомитет обязуется оплатить участие Бондаря в программе согласно действующим тарифам. Херсонские зрители с нетерпением ждут его появления на телеэкране».

     Услышав такое предложение, я весело рассмеялся. Еще громче хохотал выздоравливающий инфарктник – мы взахлеб представляли себе, как секретарь (по секрету!) будет болтать об этом  всей школе.

     Этим можно было и ограничиться, но Насонов не любил отступать от понравившихся идей.

      – Так что, – отсмеявшись, спросил он напористо, – позвонишь завтра?

     Мое веселье вмиг улетучилось, я понял, что это уже не шутка, что он на самом деле хочет в который раз побольнее уязвить своего бедного руководителя.

     …Теперь, спустя много лет, не без стыда признаюсь: отказать тогда Насонову я не смог.

     Сам не пойму, почему этот противоречивый, намного старше меня человек, нравился мне все больше и больше. Возможно, поэтому я и пришел именно к нему в тот злополучный осенний вечер 1971 года…