«Гигант периферии»

(продолжение, 2)

 

       …Если бы мне предложили назвать лучший день моей студенческой жизни, я ответил бы, не задумываясь – 5 ноября  1971 года. Первая половина дня. А если бы пришлось зачем-то вспомнить день моего наибольшего стыда и позора, назвал бы, наверное, ту же дату, но половину дня уже вторую. Так тоже, оказывается, бывает иногда в жизни… Странно, правда?

     И хоть прошло уже больше тридцати лет, ту осеннюю пятницу я помню, будто все это случилось только вчера. Память свежа, но боли уже давно нет, будто я всего лишь сторонний наблюдатель, а не главное действующее лицо:  вот как – получше любого врача! – работает щадящий календарь. 

     В тот день с утра шел нудный, мелкий, тихо накрапывающий дождь. Скользкие, мятые листья валялись с ночи на мостовой. Мелкие лужицы на глянцевом асфальте подернуло тонкой белесой пленкой. Редкие прохожие спешили по своим делам, прячась от неба под блестящими черными зонтами. Было промозгло и сыро. У входа на факультет стояли общественные дежурные – переписывали опоздавших.

     На первой паре, кажется, это была лекция по психологии, отворилась дверь и в аудиторию вошел декан литературного факультета Виктор Павлович Ковалев, он же – многолетний заведующий кафедрой современного русского литературного языка, один из наших наиболее уважаемых и известных педагогов. Студенты дружно встали, приветствуя мэтра. Поздоровавшись, он сделал рукою жест – садиться, оглянул аудиторию, нашел меня взглядом и, не обращая внимания на других, сказал, что у него ко мне серьезное дело и предложил встретиться для разговора у него дома вечером. Весь курс внимал этим словам в гробовой тишине.

     Когда охрипшим от волнения голосом я дал свое согласие, профессор подошел к моему столу, продиктовал адрес и, дружески коснувшись рукой плеча, ободряюще произнес:         – До встречи!

     Что было после – я помню плохо. Преподаватель читал лекцию дальше, а я сидел, ничего не слыша, ощущая на себе заинтересованные взгляды сокурсников и смутно сознавая, что, наконец, настал и мой день. День, который изменит мою жизнь! Разве не ясно, для какой беседы приглашает к себе домой маститый ученый способного студента: не иначе, как речь пойдет о научном сотрудничестве и дальнейшей совместной работе на кафедре…

В добрый час, талантливый выпускник, большому кораблю – большое плавание! Боже, как я был тогда счастлив…

В перерывах между лекциями я принимал заслуженные поздравления, гулко билось сердце, знаменуя начало нового этапа моей жизни; я никак не мог дождаться конца занятий, чтобы поделиться ошеломляющей новостью с моей мамочкой… А что скажет на это вечно недовольная мной жена?!

Даже природа в тот день решительно приняла мою сторону: когда я в единственном свадебном костюме отправился в гости к своему будущему научному руководителю, куда-то исчезла слякоть, стало теплее, стройные белотелые тополя блистали свежевымытыми стволами, празднично украшая оживленный проспект адмирала Ушакова. Людей вокруг было много, но я никого не замечал. Иначе и быть не могло наверное: ведь в тот момент я – будущий крупный ученый – не по земле шел, а витал в небесах, издавая академические труды, выступая на симпозиумах и обсуждая на равных со всемирно известными учеными дальнейшее развитие нашей лингвистической науки…

Квартиру Ковалева я нашел сразу. Дом его, новый, улучшенной планировки, мне очень понравился. Наверное, и я вскоре буду жить в таком же…

Профессор меня уже ожидал, велел минутку подождать в прихожей, но приглашать в свой рабочий кабинет не спешил.

– Хочет принять меня в  гостиной и познакомить со членами семьи, – проникаясь самоуважением, подумал я. – А как же, ведь вместе работать…

В прихожей мне бросились в глаза два большущих чемодана. Пожилая женщина, очевидно, супруга профессора, укладывала в них какие-то бумажные пакеты и кулечки. Виктор Павлович, мельком оглянув меня,  поцеловал жену и со словами:

– Ну что, присядем на дорожку!- показал рукой в сторону стула с высокой спинкой. Но только стоило мне присесть, как он уже стал придвигать эти чемоданы ко мне: 

-Вперед! Главное сейчас не опоздать на вокзал.

Спускаясь по лестнице, я с трудом удерживал свою тяжеленную, будто камнями набитую ношу. Декан держал в руках легкую авоську и всю дорогу до самой троллейбусной остановки (неужели не мог заказать такси?) усиленно подбадривал меня:

– Ничего, крепись, ты парень здоровый, для тебя такой груз – семечки, только вот зачем ты вырядился, как на Первомай – не понимаю!

Было тяжело, чемоданы заплетались и били по ногам, а Ковалева не к месту разобрало:

      – Видишь ли, дружок, – доверительно делился он сокровенным, – вот так мне приходится нести и везти каждый раз в столицу… И когда только эти гады насытятся? Вот чем вынужден заниматься честный ученый, чтобы издать свой, позарез необходимый для вашего брата-студента, новый учебник… А что – время сейчас такое: не дашь – ничего не добьешься, ни учебников, ни диссертаций; вот уже и троллейбус, слава Богу…

Стоило мне посадить декана на поезд, устроить в его купе массивные чемоданы, профессор мигом потерял ко мне интерес:

– Спасибо тебе, голубчик, уважил старика, рад, что в тебе не ошибся – ты, прям-таки, настоящий богатырь! Пожелай мне теперь доброго пути, и ступай себе потихоньку. Приеду из Киева, расскажу, как доехал. Пока!

***

С вокзала я возвращался пешком. Было обидно и стыдно. Особенно унизительным казалось то, что для исполнения функций заурядного носильщика мне понадобился мой единственный праздничный костюм… А как суетился декан в переполненном троллейбусе, как боялся, чтобы я не поставил на пол непосильную ношу:

– Держи, держи осторожно: там стекло, овощи, рыба, еще пару минут и мы выйдем!

Домой не хотелось – делиться с мамочкой, как на мне сэкономили рубль, чтобы не заказывать такси… Я шел по вечерним улицам налегке, курил сигарету за сигаретой, ощущая всем телом необычайную легкость после физических упражнений, заменивших в тот день мне и несостоявшуюся беседу о будущем плодотворном сотрудничестве с ученым  педагогом, и знакомство с его семьей. Хотя, как знать, может и поработаем мы еще вместе, когда он будет в очередной раз везти хабаря в столицу…

Я шел в тот вечер так, как буду шагать впредь всегда: с виду уверенно, на самом деле – не ведая куда. И твердо знать, что ни с равнодушной ко мне лингвистикой, ни с чем-нибудь другим, столь же экзотичным, мне не по пути. А раз так, то прощай, прощай навеки, моя великая научная будущность! Будь ты не ладен, мой коварный скупой профессор!

(продолжение следует)