Записки несостоявшегося гения.

Не думаю, чтобы Насонов хорошо разбирался в людях. Своего нового директора школы он, например, явно недооценил. 

«Поручик Голицын» нанес удар учителю истории, опасному своим острым языком, с той стороны, откуда тот подвоха не ожидал: его профессиональной непригодности по состоянию здоровья. И определил ее лучше любого врача, категорически заявив, что педагог, попавший в такую зависимость от табакокурения, что даже на уроках иногда пускает дым в форточку, к обучению детей не может быть допущен. 

До свидания, дорогой товарищ Насонов! 

Примерно, в то же время произошла наша с ним размолвка, после чего несколько лет мы не общались.

Желая восстановиться на работе, он прошел тогда целый ряд судебных тяжб. Дошло до того, что при пединституте была создана независимая от местных органов народного образования специальная комиссия для рассмотрения его профессиональных качеств. И он пригласил меня, как помощника народного депутата СССР, представлять в этой комиссии его интересы.

Я отказался. Сказал, что моя единственная дочь в этом году поступила в пединститут, причем, не с первой попытки, и мне не хотелось бы, чтобы у нее с самого начала пошли напряженности. Тем более – решил я его не жалеть – ситуация эта им же и спровоцирована: его неуживчивым характером и, без обиды, длинным языком, – так что, не стоит заблуждаться, чью сторону примет комиссия, «независимость» которой, на мой взгляд, весьма и весьма условна. И вообще, играть против них на их же поле – и бесполезно, и непродуктивно. Нечего мне там делать.

Насонов не верил своим ушам. Как человек, идущий по жизни с убеждением, что ему все позволено и все ему что-то должны, он смертельно обиделся и назвал меня беспринципным приспособленцем (как будто есть принципиальные!). Эта песня была мне хорошо знакома, и пришлось сказать откровенно: сколько лет мы с ним знаем друг друга – во всех многочисленных ссорах и дрязгах, которые сопровождают его, как нитка иголку, по моему глубокому убеждению, виноват он сам в большей степени, чем кто-нибудь другой. Он выбирает себе врагов, а не они – его. То, что он борется всю жизнь с ветряными мельницами – его право. Но при этом не надо усиленно втягивать в свою склочную орбиту одних, а от других требовать, чтобы, во имя соблюдения его прав, они подвергали себя всяческим рискам. И я, как директор, тоже не сильно бы хотел, чтобы в моей школе работали учителя, которые выкуривают за урок по несколько сигарет…

Как он тогда на меня посмотрел! В его глазах я прочитал подтверждение самой страшной догадки:

– Ты такой же негодяй, как и они, – сказал он мне на прощание и, не подав руки, удалился с высоко поднятой головой.

Его любили ученики – да и как было не любить! Вот какие эпизоды привела в фэйсбуке бывшая ученица Насонова: 

  «Помню случай. Во время его урока в классе всегда повисала абсолютная тишина. И вот в один из сентябрьских дней в открытое окно влетела оса. И почему-то выбрала одного мальчика – все кружилась вокруг него и кружилась. Тот, боясь пошевелиться, только глазами за ней водил. Весь класс, в принципе, тоже. И вот Александр Абрамович таким же ровным голосом, как рассказывал только что об очередном съезде, говорит: “Сережа, ну что ты смотришь на нее? Ну, укуси ее, пока она тебя не укусила!». Все от смеха полезли под парты. Чувство юмора у него было особенное. А с Рамзесом они даже чем-то похожи были. Оба такие многозначительные».

И такой: «У нас в классе были две пары близняшек. 2 девочки + 2 девочки. И сидели они на задних столах. Частенько шушукались. В один из таких моментов, он все тем же бесстрастным тоном говорит: “Сидоренко, Мельниченко. Если я сейчас в вашу сторону брошу гранату, то будет сестринская могила”. Класс выпал…». 

      Он был временами добр, чаще – саркастичен и язвителен, и мне до сих пор не понять, как в этом сильном и умном человеке уживались  самые противоположные качества: болезненное стремление к справедливости и зависть к чужому жизненному успеху; необычайно острый ум и неумение взглянуть на себя со стороны; ненависть к проходимцам и карьеристам и многолетняя обида на то, что не удалось сделать карьеры самому.

     Однажды он рассказал, как в начале шестидесятых в горкоме партии решался вопрос о его назначении на должность завуча школы-восьмилетки. И третий секретарь, курировавший образование, промолвил вещие слова, преследовавшие потом Насонова всю жизнь:

– Слишком умный!

     Сказал – как клеймо припечатал: отныне карьера руководителя школы была для Насонова закрыта навсегда.

– Ты только представь себе: во всем мире, в любой нормальной стране, лучшей оценки для руководителя, чем слово «умный» – и придумать трудно. А здесь – «слишком умный» – отрицательная характеристика…

Ведь этот придурок сам не знал, что несет, из нутра вырвалось! Ну, сказал бы честно: нам не подходит не Насонов, а его национальность, – я это бы еще по-человечески понял…

А я слушал его и думал: нет, мой старший товарищ, на этот раз ты не прав. Для любого начальника чужая слишком умная голова во сто крат страшнее всего остального. Они заботятся о приемлемом фоне, они не хотят сами быть фоном.

Думаю, мысль, что не он  виноват в своих бедах, а какая-то иная неодолимая сила, его, возможно, утешала. Нормальные люди не любят осознавать себя  источниками своих несчастий, но спорить с ним я тогда не решился, считая про себя, что таких, как Насонов, вне всякой зависимости от национальности, и ни при каком общественном строе, на руководящие посты не назначают. С годами ко мне пришла правота того секретаря: разве он выступал против умных руководителей? Он всего лишь был против слишком умных, а это, согласитесь, не одно и то же.

Кто любит насмехаться над начальством – не должен сам становиться начальством! – разве, по крупному счету, это не справедливо?

(Продолжение следует)