Автор Эзра Ховкин

ЯРЛЫК 26 818

         Переступив порог, я оказался в большой квадратной комнате с длинными столами вдоль трех стен. По одну сторону столов сидели секретарши – примерно двадцать женщин как одна с папиросами во рту. Не переставая курить, они усердно заполняли какие-то бумаги. Напротив, на длинных, стоящих вдоль столов скамейках сидели допрашиваемые “гости”.

       В комнате – три двери. Одна, позади меня, постоянно распахнутая настежь – для “особо опасных преступников”. Другая, по правую руку от меня, вероятно, вела в коридор, по которому приводили обыкновенных “средних” арестантов (вот и Химка подумал, что меня привели оттуда). Третья дверь была смежной с загадочным “вторым” отделом.

   Справа от себя, у стены, я увидел на полу свой саквояж. Секретарши безостановочно писали на длинных бланках, время от времени кидая взгляд на сидящего напротив и задавая ему очередной вопрос. И вместе с тем царила в комнате гнетущая тишина, как будто нет в ней ни души. Настороженное, зловеще обволакивающее молчание… так бывает в ночи, когда угасает, медленно догорая, свеча, а мрак теснее и теснее заволакивает все вокруг.

   Не затрагивая тишину, шелестят произносимые полушепотом вопросы, ответы. Лишь монотонно скрипят скользящие по бумаге перья.

   На пустом пространстве в центре комнаты стояла, оборотясь в разные стороны, группа совсем молчаливых людей. Надо полагать, надзирателей за порядком. Ни единым словом не перекидываются они между собой, как бы и не замечают друг друга, только глаза их быстро бегают из стороны в сторону, из угла в угол, настороженно-испытующе останавливаясь на каждом арестанте. Всматриваюсь в эту вооруженную “гвардию” и внутренне содрогаюсь: даже внешний их вид отвратителен – эдакие мордастые, краснолицые громилы с пронизывающими глазками.

   Один из надзирателей ловит мой взгляд и знаком указывает на освободившееся место – секретарша закончила работу с очередным арестованным и передает его бумаги специальному курьеру из группы конвоя. Оказывается, здесь существует строгое разделение обязанностей -охранники, исполняющие различного рода поручения, одеты в разное обмундирование, по-разному вооружены и не вмешиваются в работу друг друга. Только курьер может забрать арестованного, и он же уносит его бумаги с проставленным на них номером – так называемым ярлыком.

   Прежде чем человек попадает в этот отдел, он может еще и не осознавать своего ареста, и сопровождающие продолжают называть его по имени. Но как только за порогом этой комнаты заполнена упомянутая анкета, происходит необратимое превращение в арестанта, и человеческое имя заменяется многозначным номером.

   Затрудняюсь сказать, что стоит за цифрами тюремного ярлыка. Числа месяца и дни недели? Простая очередность или же номер отделения, куда направляют арестованного? Кто знает?! Человек, сидевший до меня за столом, стал заключенным номер 26803. Ничем не примечательный внешне, лет под шестьдесят, он, судя по лицу, был добр и оставлял приятное впечатление: вел себя сдержанно, разговаривал тактично – возможно, в прошлом был бухгалтером или каким-нибудь руководителем, либо даже имел отношение к искусству.

   Конвоир, принявший его бумаги и анкету, просмотрел их бегло и сказал:

   – О-го-го, сколько здесь понаписано! Пенсне съехало с носа 26803, он задрожал.

   – Иди за мной, – сказал конвоир повелительно. – И нечего волноваться. Скоро будешь отдыхать на соломенном матрасе… – дальнейшего я не слышу, лишь смотрю, как несчастного 26803 уводят в соседнюю комнату…

   – Присаживайтесь, гражданин, – говорит секретарша и протягивает мне листок. – Вы должны заполнить этот бланк и четко ответить на каждый вопрос. Пишите ответы вот тут, в пустой графе, что подле каждого вопроса.

   Но бланк повисает в воздухе.

   – Я не буду отвечать на эти вопросы, потому что они не имеют ко мне никакого отношения.

   – Как? – поражается секретарша. – Вы не хотите подчиняться правилам?! Может быть, вы просто не знаете, что каждый, кто доставлен сюда, обязан заполнить анкету и честно ответить на каждый вопрос?

   – Я пришел сюда не с визитом. Меня привели. И те, кто это сделал, отлично знают, кто я такой. Зачем же мне заниматься абсолютно бессмысленным делом?

   – Гражданин, не забывайтесь, – говорит секретарша строго. – Вспомните, где вы находитесь. Что у вас – ум за разум заскочил или вы собираетесь заводить здесь свои правила? Как ваша фамилия?

   – Слава Б-гу, – отвечаю, – мой разум в полном порядке. Я знаю, что арестован и привезен в тюрьму Шпалерная. И никаких новых правил вводить не собираюсь. Моя фамилия – Шнеерсон, адрес – Моховая улица, дом 22, квартира 12. Но вашу анкету заполнять я не буду, что и можете записать.

   Секретарша берет в руки листок, записывает мое имя и адрес, потом спрашивает:

   – Ваше социальное положение?

   – Потомственный почетный гражданин.

   – Этого сословия, – говорит она нервно, – уже не существует в нашей стране.

   – Ничем не могу вам помочь. Существует в стране такое сословие или не существует, но именно таково мое социальное положение – потомственный почетный гражданин.

   – Род ваших занятий?

   – Я занимаюсь исследованием – Б-жественным исследованием, называемым хасидизмом. А кроме того – изучением законов и предписаний еврейской религии.

   – Религии? – переспросила она удивленно. – Б-жественное исследование?..

   – Да, да, именно Б-жественным исследованием. Единый Б-г, как мы знаем, сотворил этот свет и управляет с тех пор созданным им миром и всеми творениями – от мельчайших организмов, обитающих в море или безжизненной пустыне, до человеческого сообщества.

   – Как я могу писать, – перебивает она растерянно, – подобное в анкете?

   – А кто вас заставляет! По мне, так ничего и не пишите. Вернее, хотите писать – записывайте, не хотите – ну и не надо.

   В этот момент в дверях второго отдела появились трое и встали, стреляя глазами по сторонам. Их ищущие взгляды останавливаются на мне, а выражение лиц подтверждает – они пришли сюда ради меня.

   Один из них – кучер тюремного фургона, доставившего меня в Шпалерку. Двух других вижу впервые. Это молодые люди в штатском, в коротких брюках и в шелковых цветных то ли английских, то ли американских рубахах, в красных высоких сапогах на пуговицах. Оба перепоясаны широкими ремнями с карманчиком для часов слева и револьверной кобурой справа. Холодные спокойные лица, безукоризненные прически.

   С их появлением будто морозный ветер пролетел по комнате. Мне показалось, что все сотрудники оцепенели от страха.

   Пришедшие молча стоят в проеме двери. Секретарши съежились и ушли в свою писанину. Даже надзиратели в центре зала забеспокоились: кто покраснел, кто побледнел, глаза испуганные.

   Один из них достает из кармана брюк блестящий серебряный портсигар, берет папиросу и угощает товарищей. Закурив, они продолжают наблюдать за моим столом, выжидая, должно быть, подходящий момент, чтобы подойти к нам.

   У меня нет сомнений – их интересует моя анкета, и, надо полагать, им хорошо знакомо мое дело. Кто их знает, в каком отделе они работают и на какой должности, но одно очевидно: это высокое начальство, которое обычно сюда не заглядывает. Оттого-то их появление и привело всех в замешательство.

   – Что же мне делать? – как бы про себя говорит секретарша и глубоко затягивается папиросным дымом. – То, что вы говорите, никуда не годится. Я должна записывать ваши ответы на анкетные вопросы, но никто вас не спрашивает о таких вещах, как Б-г, религия, ее законы…

   – Скажите, – перебиваю я ее, – а можно ли курить и арестованному?

   – Вообще-то, – отвечает она, – в этом помещении можно курить только служащим. Впрочем, если хотите, я сейчас спрошу разрешения, – произносит она нарочито громко, с явным расчетом, что ее услышат стоящие неподалеку высокие чины.

   Ее расчет оправдался. Один из них тут же подходит к столу и, усмехаясь, спрашивает:

   – Гражданин хочет курить?.. Здесь это не запрещается – можете закурить.

   Я вынул портсигар, и в тот же момент он протянул мне свою папиросу – прикурить от нее. Но я, поблагодарив, отказываюсь, у меня есть спички.

   – Не могу, – пожаловалась секретарша, – заполнить анкету этого гражданина. Он не отвечает на вопросы, мотивируя это тем, что все это не имеет к нему отношения. Назвал только имя, фамилию, адрес и свое социальное положение.

   Молодой человек берет в руки анкету, некоторое время рассматривает ее, затем поворачивается ко мне.

   – Вы, я вижу, практически ничего о себе не сообщили. Но анкету положено заполнять. Таков порядок.

   Он произносит это совершенно спокойно, даже равнодушно, словно начальник, прочитавший неудовлетворительный рапорт подчиненного.

   – Безусловно, – продолжает он, – вы знаете, где находитесь. Хочу напомнить вам, что в этом учреждении существуют определенные правила и инструкции. Вы обязаны им подчиняться. Сотрудники этого учреждения, – добавляет он со смешком, – привыкли, что их просьбы исполняют незамедлительно и пунктуально.

   – Мне хотелось бы воспользоваться, – говорю я, глядя ему в глаза, – представившимся случаем, чтобы выяснить один вопрос… Можно ли верить словам уполномоченных этого учреждения?

   – Не пойму, – пожимает он плечами, – о чем вы толкуете, гражданин.

   – Ваш уполномоченный, который арестовал меня этой ночью, обещал, что мне позволят надеть тфилин и беспрепятственно помолиться. Я нахожусь здесь уже полтора часа, а его обещание все еще не выполнено. Прошу отметить – это было сказано им по собственной инициативе, без каких бы то ни было просьб с моей стороны. Тем более, меня и вызвали сюда на короткое время. По его словам, кто-то из вашего начальства хотел бы задать мне несколько вопросов, после чего я смогу вернуться домой…

   – Не знаю, – говорит он недовольно, – зачем это ему понадобилось. Возможно, он хотел успокоить вашу семью или так… позабавился. А впрочем, какое мне дело, что он вам наобещал.

   – Вам, может, и дела нет, но придется считаться с тем, что я – религиозный еврей и хочу надеть тфилин и помолиться. Никто на свете не может помешать мне в служении Б-гу. А что касается анкеты -увольте. И те, кто меня арестовал, и ваше начальство прекрасно знают, кто я такой. Впрочем, могу повторить, я – раввин Шнеерсон и мое социальное положение – потомственный почетный гражданин. Родился в Любавичах. Учился в ешиве. Одиннадцать лет назад переехал в Ростов-на-Дону, а три года назад – в Ленинград. Занимаюсь исследованием хасидизма и предписаний еврейской религии. Как все религиозные евреи, политикой не занимаюсь и никакого отношения к ней не имею. Все, больше мне нечего добавить.

   Мой решительный тон и уверенно-пренебрежительное покуривание папиросы – такие простые психологические приемы! – сработали безукоризненно. Он идет на попятный, но для видимости, как бы размышляя вслух, говорит: “Впрочем, этого вполне достаточно”. Потом бросает: “Запиши, что сказал гражданин!” – и поворачивается, чтобы уйти.

   – А как с обещанной молитвой? – останавливаю его вопросом.

   – Об этом, – цедит он сквозь зубы, – поговорите с начальником отделения, у которого будете сидеть.

   Секретарша рвет старый бланк, записывает сказанное мной на новом и протягивает мне анкету на подпись. Внимательно прочитав, ставлю прочерк в многочисленных незаполненных графах анкеты, потом расписываюсь.

   – Подождите минутку! – она зачем-то идет с анкетой во “второй” отдел, а вернувшись, извлекает новый бланк – величиной с почтовую открытку. На чистом листке бумаги крупными черными буквами напечатано: “Ярлык …”

   Вот и наступил мой черед превратиться в многозначный номер… Но, оказывается, это не такая уж быстрая процедура. Секретарша берет толстенные гроссбухи – непременные атрибуты страшного и в тоже время бюрократического аппарата ГПУ – и что-то трудолюбиво пишет. Наконец, облегченно вздохнув, захлопывает гроссбухи и, подышав на печать, прижимает к моей анкете.

   – Ну, вот и готово, – произносит секретарша, еще раз просматривая анкету. – Немножко коротко, но содержательно!

   – Она переводит взгляд на меня, и вдруг я вижу в ее глазах что-то похожее на жалость и сочувствие. Взглянув по сторонам, она шепчет: -Послушайте, может быть вы хотите что-то передать семье?.. Я могу это сделать даже сегодня, как только закончу работу…

   Но я молчу угрюмо. Меня всерьез тяготит неопределенность моего положения, хочется ясности, окончательного решения, любого, какого угодно.

   Не дождавшись ответа, секретарша собирает мои бумаги и приглашает следовать за ней. Оказывается, так распорядилось начальство – она проводит меня без конвоя.

   Иду, куда ведут, не на шутку расстроенный событиями этой ночи. Тягостные разговоры с Нахмансоном, беседа с Химкой и бередящие душу воспоминания о ярмарочном дне в Любавичах, потом пререкания с секретаршей, разговор с ее начальством – я сыт по горло тюремными впечатлениями. Уже половина пятого ночи, но не понять, что еще предстоит. Пусть будет разговор со следователем либо соломенный матрас в камере – лишь бы закончилась промежуточность нынешнего положения. Проходим комнату, другую, третью и, наконец, попадаем в темный коридор: другой, не тот, куда меня направил Нахмансон. Здесь нет вооруженной охраны. Минуем коридор, начинаем спускаться по лестничным пролетам.

   – Извините, – говорю секретарше, – но в вашей комнате остались мои вещи. Саквояж в зеленом чехле. Смогу ли я потом вернуться за ним? Она не на шутку переполошилась.

   – Почему вы не забрали его с собой?! Вам нельзя туда возвращаться. Для этого нужно специальное разрешение… Ладно, я сама за ним схожу или перешлю с кем-нибудь из конвойных. Вы же видите, какая здесь строгая охрана.

   – Тут знаете как?! – шепчет она с оглядкой. – За самую малую провинность могут на три, четыре месяца посадить. Неосторожное слово сказал или к арестанту симпатию проявил – и все… А лучше всего, -говорит она, подумав, – когда придем, вы сами скажите, что забыли вещи. Может, мне как раз и велят их принести… – она опять оглядывается. – Послушайте, а у вас тяжелые обвинения. Я ж теперь знаю, кто вы такой, но случайно слышала о вас и раньше. Вы уж поверьте – дело чрезвычайно серьезное и вам угрожает большая опасность… А знаете, кто о вас говорил? Один из тех троих, что пришли сейчас в нашу комнату. Ради вас пришли…

   Мы спускаемся пролет за пролетом, и она все рассказывает, рассказывает. Временами ее слова кажутся мне совершенно неправдоподобными, а иногда вдруг я ощущаю их правдивость. Но кто бы мог подумать, что, работая здесь, она сохранит в сердце искру человечности!

   – Двенадцать человек привели этой ночью, – продолжает секретарша, – служителей культа. И русских, и немцев, и поляков, одного муллу и одного еврея – это вас. А троих – одного русского, грузина и поляка -провели с охраной через темный коридор (тот самый!) прямо в третий отдел и оттуда – в подвал. Расстреляли без расследования! Нам только их имена сообщили – занести в книги.

   Не покривлю душой, если скажу: то были очень тяжелые минуты. От увиденного и услышанного за последние часы и только что мысли мои потеряли всякую стройность, в голове начался сумбур. Сердце учащенно забилось, ноги ослабели, как после долгой болезни, а тело затрясла неприятная и неудержимая дрожь. Но я не спрашиваю разговорчивую женщину, куда мы спускаемся. Уверен – в конце концов она скажет об этом сама. Я молчу и не смею задать этот легкий вопрос из-за страха услышать в ответ ужасное. Неизвестность, по крайней мере, еще позволяет надеяться…

(Продолжение следует)