Автор Эзра Ховкин
ДВА ПОЛЮСА, ОДНА ЦЕЛЬ
После блужданий вместе с Ребе по тюремным коридорам, после могильных шуток надзирателей хочется глотнуть чистого воздуха. Вот отрывок из маамара отца героя нашей книги, Ребе Шолома-Довбера. В нем говорится о связи души и тела.
“Все на свете было сотворено речением Всевышнего. Души возникали одновременно с телом – будь то души растений, рыб или животных.
Не так было с человеком. Можно сказать, что наше тело не сотворено речением, а создано на более низком уровне. Оно было сделано вначале из праха земного без всякой души. И только потом вдохнул Всевышний в человека живую душу…
У всех обитателей мира душа и тело соответствуют друг другу, а у человека душа и тело – это два полюса. С точки зрения тела – человек ниже всех творений, т.к. сотворен не речением, а из праха земного, а высоту души его невозможно измерить. Еврейские души не созданы речением, они являются мыслями Б-га, которые появились у Творца раньше, чем возник наш мир.
Почему же создан человек таким образом, что тело его ниже всех творений, а душа – выше их всех?!
Человек – это конечная цель Творения. Задача еврея – собирать и поднимать Б-жественные искры, разбросанные в нашем мире. Тем самым он готовит Всевышнему “жилище среди нижних”, очищая для этого мир и собирая свет воедино. Б-жественные искры есть на всех уровнях, в том числе и на самом низком – материальном. Еврей собирает их, взаимодействуя с различными предметами.
Чтобы “приподнять” какую-то вещь, надо взять ее за самый нижний край. Поэтому наше тело и находится “ниже всех”, чтобы поднимать искры отовсюду…
КАМЕРА 160
Оказавшись в камере, Ребе почувствовал, что силы покинули его. Он снял пиджак и жилет, приподнял рубашку. Железная планка корсета распорола кожу на животе, врезалась в тело. Каменный пол у его ног сразу оказался закапанным кровью. Ребе стал прикладывать к ране платок. Болело невыносимо.
Три человека, привыкших в тюрьме просыпаться сразу, смотрели на нового соседа, моргая воспаленными веками. Забегая вперед, можно рассказать их нехитрые страшные истории. Нет там ничего от “револьверного лая”, о котором, “кривя квадратный рот”, кричал на митингах неизменный Маяковский. Не стреляли они в большевиков, не рубили…
Фамилия первого арестанта была Кутейник. В Шпалерке он уже полгода, и больше двух месяцев назад ему сообщили, что он приговорен к расстрелу. Порядок здесь таков: арестанта должны известить за сутки о предстоящей казни. Если он захочет, то может подать прошение о помиловании. Есть еще один ход: написать заявление, что ты готов стать тайным агентом, доносчиком – лишь бы сохранили жизнь…
Второй арестант был еврей по фамилии Шефтелевич. Занимался он торговлей и оказался в ГПУ потому, что следователь хотел разузнать о финансовых операциях каких-то своих знакомых. Шефтелевич доказывал, что ни сном ни духом не ведает об этом. И услышал в ответ: “Будешь сидеть, пока не вспомнишь. А если заупрямишься, будешь вспоминать в Сибири, на морозе…” Шефтелевич мог бы выйти сразу, если бы согласился доносить на своих друзей. Он сидел.
Третий сокамерник носил фамилию Сытин. Был он крестьянин, а грех его заключался в том, что он проживал недалеко от финской границы. Его заподозрили в шпионаже, и вот он тоже живет теперь в камере 160.
Шефтелевич раньше видел Ребе и узнал его. Он стал причитать на идише:
– Ой, Ребе, Ребе, и до вас они добрались! Что делается в этой стране! Я вам скажу – вторая революция… Последние две недели сотни людей, слышите, сотни вывели ночью на расстрел…
Ребе молчит. Он борется с болью и не хочет разговаривать с незнакомым человеком на тему “что творится”. В это время в коридоре крикнули:
– Подъем!
Арестанты поспешно встали.
Новый крик, повторенный несколько раз:
– К приему хлеба приготовиться!
Через какое-то время открывается окошко в двери камеры, и надзиратель командует:
– Первый – бери хлеб! Второй – бери хлеб!.. Эй, четвертый! Это Ребе. Он не может встать.
– А тебе хлеб еще не полагается! Будет распоряжение – дадим… Ребе отвечает:
– Мне хлеб не нужен. Дайте мне карандаш, я хочу писать заявление.
– Ты уже написал три телеграммы! Достаточно, чего ты хочешь еще?! Довольно тебе дурить начальство! Ребе:
– По закону вы должны исполнить мое требование. Я вправе писать хоть сто телеграмм каждый день… Господа, будьте свидетелями, что господин надзиратель отказал в том, что закон мне разрешает!
Ребе невзначай, а может и умышленно, произнес слово “господин”, запрещенное в России уже десять лет. Услышав его, надзиратель багровеет и кричит куда-то вбок своему помощнику:
– Видишь, какой контрреволюционер? Таких нужно расстреливать на месте, без всяких! Дьявол, на тебе карандаш – ну, бери…
Но Ребе не может двинуться с места и просит передать ему карандаш через одного из заключенных. Однако по инструкции тюремщик может передать карандаш только из рук в руки. Он торжествует:
– Тогда нельзя! Если по закону, так по закону!
Проходит время, боль становится тише. Вдруг – вещь неслыханная -дверь в камеру открывается. Не окошко, а именно дверь. Здесь, в темном омуте Шпалерки, такое бывает только при особых обстоятельствах, например, когда выводят на расстрел. Но это обычно происходит ночью. А сейчас явился тюремный чиновник взглянуть на Ребе. Новый арестант требует, чтобы ему вернули тфилин и книги. А также прислали врача. Чиновник отвечает в духе Шпалерки: “Врач будет через два дня, за это время вся кровь у вас не вытечет… А пол в камере пачкать кровью нельзя, надо вытирать аккуратно. Что касается тфилин и книг – нет распоряжения”. Ребе:
– Тогда я объявляю голодовку!
Эта фраза вызывает поток брани и размахивание кулаками. Надзиратель Петя, случившийся рядом, тянет свое: “Таких нужно сразу в нижний колодец, там отдохнет, успокоится навек…”
Дверь захлопывается. Четыре человека остаются каждый наедине с самим собой. Проходит бездна времени, и в коридоре кричат:
– Спать! Ложиться спать!
Шефтелевич уступает Ребе свою кровать, сохранившуюся в Шпалерке со времен народовольцев, а сам перебирается на советские нары. Надзиратель Петя заглядывает в глазок и видит, что Ребе сидит на кровати, но не спит. Петя орет:
– Ложись немедленно!
– Не могу, – спокойно отвечает Ребе. – В 11 часов я должен прочесть вечернюю молитву. Если можно, сообщите мне, когда настанет это время.
Петя молча захлопывает окошко. В нужный срок он открывает его и кричит:
– Молись!
Если бы ангелы белоснежные, наполняя воздух шелестом крыльев, принесли Ребе весть, когда придет срок молитвы, это было бы меньшим чудом. Петя – тварь и грязь, любимое дитя Шпалерки, делает то, что велит цадик….
ВСЮ НОЧЬ ХЛОПАЛИ ДВЕРИ
Один из соседей по камере, Шефтелевич, предупредил Ребе, что если он хочет поспать хоть немного, то нужно делать это немедленно, потому что ночью начинают выводить людей на казнь, и они стонут и кричат…
Из-за поздней молитвы Ребе не смог последовать этому совету. Он читал “Шма”, когда неподалеку хлопнула дверь камеры и повели первого. Раздались рыдания и мольбы. Кто-то из тюремщиков крикнул: “Заткните ему рот!” Приказ был исполнен. Теперь рыдания раздавались глухо, а вскоре и совсем прекратились, потому что где-то внизу, во дворе или в подвале, раздалось сухое эхо выстрела.
И снова хлопнула дверь камеры, и снова вопль: повели следующего. Ребе услышал снизу тонкое, почти детское: “Ай! Ай!” И выстрел, и еще один, и еще. Добивали. Заключенные Шпалерной тюрьмы притворялись, что спят. Они не спали. Они падали в черный омут страха, когда рядом раздавались шаги тюремщиков, и оживали, когда сапоги палачей стучали по камню и железу дальше.
Ребе молился и плакал. Мы не можем сказать, что он просил у Всевышнего. Однако сохранились воспоминания, где он описывает свои чувства в эту первую страшную ночь. Ребе пишет:
“Не знаю, кто были эти люди, убитые в ту ночь – евреи или неевреи, коммерсанты или люди науки, или служители разных религий. Но в любом случае погибали люди, которые не заслужили столь страшное наказание.
Они, убитые, имели семьи. Они были отцами сыновей и сами сыновьями своих родителей, мужьями, кормильцами своих близких. Какая участь постигнет теперь их родных?
Кто знает, может, в тот самый час, когда этих стонущих людей вели на казнь, их родители, жены, дети глубоко спали, видя сон надежды… И не знали, что в этот момент убивают главу семьи…
Насколько горька участь человека, который в последние минуты жизни лишен возможности оставить завещание, взглянуть в последний раз на дорогих ему, на родных и любящих людей. И не сможет он благословить свое потомство… Страшна жизнь в этой тюремной крепости, еще страшнее, чем смерть…”
Он, цадик Любавичский, наверное, молился эту долгую ночь за весь несчастный советский народ, давший соблазнить себя обещанием минутного рая.
В эту ночь Ребе увидел, что слова из Торы хацер мавет, двор смерти, могут осуществиться буквально. Под утро крики стихли. Из окошка камеры протянулась ниточка прохлады. Надзиратели прокричали подъем. Приговоренный к расстрелу арестант Кутейник сказал: “После этой страшной ночи поблагодарим Всевышнего, что все мы живы…”
Велено было приготовиться к раздаче кипятка.
Город человека
ВДВОЕМ С ДУШОЮ
Испытания бывают тяжелы, но в них есть и хорошие стороны. Первая – что уменьшают кипение крови, искупают прошлые грехи. А вторая – что человек становится чище и духовнее, намного ближе к своей собственнной душе.
ЛУЧ СВЕТА ПО ЛИЦАМ
В тесной камере духота неимоверная, а Ребе бьет озноб. Приходил врач, перевязал ему рану. Она болит меньше, но мучений не убавилось – ведь он голодает вторые сутки. И будет голодать до тех пор, пока ему не вернут тфилин. Молиться без тфилин два дня подряд – для Любавичского Ребе это непереносимо.
Соседи по камере после страшных ночных криков приходят в себя. Обсуждают разные мелочи: когда закончится смена злого надзирателя и появится добрый, что и за сколько можно купить в тюремном ларьке. Минуты спокойствия тают, как снежинки на руке. На мягких звериных лапах подкрадывается ночь. И вот:
– Приготовиться ко сну!
Это значит: приготовиться ко всему.
Где-то что-то щелкнуло, хлопнуло. Шум. Шаги-сапоги приближаются к их камере. Остановились. Лязгнул замок. Луч фонаря скользит по грубому ворсу одеял, режет человеческие лица. Трое тюремщиков вошли внутрь, четверо с обнаженными саблями остались в коридоре.
– Заключенные, ваши фамилии! Говорить один за другим! Первый!
– Кутейник.
– Второй!
– Шефтелевич.
– Третий!
– Сытин.
– Четвертый!
– Духовный раввин Йосеф-Ицхак Шнеерсон.
– Четвертый, вы пойдете с нами!
Ребе откладывает в сторону компресс, который прикладывал к ране, поднимается. Замечает в неверном свете фонаря, что у Кутейника и Шефтелевича из глаз текут слезы. Сытин не плачет, он сидит с открытым ртом, бледен как мел.
Ребе вышел из камеры, его ведут по коридору. Один из конвоиров командует:
– Снимите шляпу и запахнитесь, чтобы не видны были эти кисти! (Это он про талит-катан). Ребе отвечает:
– Нет. Шляпу не сниму.
– Я предупреждаю – снять! Иначе хуже будет…
– Не сниму. Вы знаете, кто я?
– Кто?
– Любавичский Ребе.
– Ну и что с того?
– Меня, Любавичского Ребе, нельзя запугать.
– Ха! ГПУ может запугать любого, даже самого отчаянного. Двое суток у нас, и ты как шелковый…
Однако Ребе идет в шляпе и разговор не возобновляется. Часть конвоиров отсеялась по дороге, сейчас рядом с ним двое. Ребе тяжело, он остановился на минуту. Один из конвоиров сказал:
– Сейчас придем к следователю, там можно будет отдохнуть.
Ребе удивлен: тюремщик, и вдруг сочувствие?.. Они подходят к какой-то двери, и Ребе узнает, что он должен стоять и ждать, когда его вызовут. Пошатываясь, Ребе опирается на стену. Второй конвоир говорит ему:
– Не завидую тебе. Завтра или послезавтра пропишут тебе пилюли свинцовые…
– Откуда ты знаешь, что судьи решат? – возражает его напарник. -Наше с тобой дело маленькое, привести, отвести…
– Да уж знаю. Слышал, как один говорил другому, что это дело надо сварганить быстро – суд, приговор. Пока не вмешались богатеи, не задурили голову большим начальникам..
“Три дня, – думает Ребе. – И суд и и казнь за три дня…” Он начинает молиться, прося Всевышнего укрепить его дух, чтобы, несмотря ни на что, на следствии держаться твердо.
Его вызвали. Ребе вошел в комнату, где большое окно было замазано краской. За столом сидело трое мужчин. Перед каждым лежал заряженный револьвер.
– Ваша фамилия, год рождения? – начал спрашивать хасидский внук Лулов. Ночной допрос начался.
ХИТРОСТЬ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА
Ребе арестовали в ночь на среду, а на допрос его повезли в четверг, в необычное время – в 10 вечера. Впрочем, тогда светились окна по ночам во многих учреждениях. Чиновники объясняли это политической обстановкой, вынуждавшей трудиться день и ночь. Было здесь, однако, нечто от строительства Вавилонской башни, от желания смешать порядок времен, поменять день на ночь. Очень все спешили – “сквозная смена”, “встречный план”… И чекисты – больше всех.
Поскольку ему так и не вернули тфилин, Ребе объявил голодовку и держал ее уже два дня. Он страдал и физически и духовно, обнаруживая при этом еще одно свойство еврейской души: несгибаемую волю.
Комната следователя была просторна, украшена портретами и какими-то таинственными трубками, которые, по слухам позволяли тем, кто находится в соседнем помещении, слышать разговор и делать записи. За столом сидел начальник следственного отдела городского ГПУ Дегтярев, еще какой-то русский следователь и знакомый нам Лулов в роли переводчика на случай, если Ребе захочет давать показания на идише. Арестант заговорил первым:
– Я впервые захожу в компанию, где никто не счел нужным встать в знак уважения…
Лулов подавился от возмущения. Один из следователей спросил:
– Вы знаете, где находитесь?
– Конечно. В этом помещении по нашему Закону не должна висеть мезуза. Есть и другие подобные места, например, конюшня, уборная…
Не давая беседе соскочить на привычные рельсы – “революция”, “контрреволюция”, Ребе заговорил о заветном: чтобы ему вернули тфилин…
– Заткнись! – крикнул Лулов. – Ты видишь эту руку? С четырнадцати лет она знает лишь одну святую работу: отправлять на тот свет таких мракобесов, как ты! И мы прикончим их всех, до единого… Талит, тфилин ты хочешь? Да они уже давно на помойке!..
Это был единственный раз, когда Ребе не сдержался. Он стукнул кулаком по столу и воскликнул: “Подлец!” Так или иначе, но арестант отказался отвечать на вопросы, пока не было дано обещание, что он получит свои вещи в самое ближайшее время. Решив этот вопрос, приступили к делу. Дегтярев бросил на стол пачку писем и сказал совсем по-прокурорски:
– Эти письма раскрывают твое истинное лицо. Они полны мистики и подозрительных намеков… Скажи, какие у тебя контрреволюционные связи с профессором Барченко?
Ребе усмехнулся и объяснил, что русский профессор Барченко начал изучать кабалистические труды и пришел к выводу, что еврейский символ, шестиконечная звезда, скрывает в себе потрясающую тайну. Тот, кто овладел ею, способен разрушить и выстроить бесконечное количество миров. (В этих поисках было что-то от булгаковских героев, от желания прибегнуть к любому средству, лишь бы избавиться от сумасшедшей реальности…)
Встретившись с профессором, Ребе объяснил ему, что, несмотря на познания в Кабале, ему эта тайна неизвестна. Кроме того, он не слышал, что вообще подобная имеется. Барченко вроде бы успокоился, но потом начал писать письма, требуя всевозможных объяснений, и Ребе из вежливости на них отвечал. Вот и вся контрреволюция…
На каком-то витке допроса в комнату вошел Нахмансон. Взглянув на Ребе, он засмеялся и сообщил присутствующим:
– Представляете, у моих родителей долгое время не было детей. Так отец поехал в Любавичи, к предыдущему Ребе, и получил благословение на то, что у него родится сын. И благословение сбылось, этот сын перед вами…
Чекисты заржали от души. И впрямь, было в этом что-то забавное: цадик-мракобес дает браху на рождение того, кто станет палачом его собственного сына…
Ребе Йосеф-Ицхак сказал:
– Я хочу рассказать вам одну историю… Его перебили:
– Вас привезли, чтобы отвечать на вопросы! Ребе продолжал невозмутимо:
– Когда я рассказываю что-нибудь, то даже мои противники стараются послушать, и это идет им на пользу… Так вот, однажды к моему прадеду, Ребе Цемаху-Цедеку, приехал один еврей, просвещенный и неверующий. Эпикоросом таких называли…
– Наверное, похож на меня? – перебил Нахмансон. Ребе:
– Никакого сравнения. Вы совсем простой, “а простер гой”, как говорят на идише, а тот был человек ученый… И вот он спросил у прадеда, почему в книге Эстер, когда речь идет о замысле истребить наш народ, в слове еудим, евреи, стоят два йюда, а потом, когда книга рассказывает о нашей победе, только один…
Ответил ему мой дед, что есть два вида евреев. У одних преобладает ецер а-тов – доброе начало души, а у других – ецер а-ра – злое… Злодей Аман задумал истребить и тех и других. И праведников, которые строго соблюдают приказы Торы, и тех, кто от нее отказался… А когда весь еврейский народ раскаялся и случилось чудо Пурима – победа над врагами, то бывшие злодеи тоже повернули на хороший путь… Свое объяснение Цемах-Цедек закончил так: “И ты, когда приключится у тебя лихорадка, тоже сильно переменишься…”
Действительно, тот эпикорос заболел лихорадкой, может, дед мой ему это “устроил”, и после этого стал совсем другим человеком, со страхом перед Небом…
Ребе взглянул на Нахмансона с Луловым и заметил:
– Вы тоже очень изменитесь, когда придет час беды…
В этом месте разговора или в другом, но у Лулова сдали нервы. В присутствии самого товарища Дегтярева, в самом центре прекрасного и грозного ГПУ старорежимный раввин рассказывает притчи, дает поучения, которые вдобавок тревожат душу. Неудачливый, но верный паж революции, еврейский заика заорал:
– А ну, снимай свой талес-котн! Живо! Живо! Швыряй на пол эту дрянь!
Ребе ответил ему очень твердо:
– Если хотите, можете попытаться снять его с меня при помощи ваших кулаков и револьверов. Но предупреждаю: я тогда не буду отвечать ни на один вопрос…
Дегтярев понял, что пора переходить к самой сути. Он стал называть обвинения, которые чекисты выдвигали против Ребе:
– Вы поддерживаете силы реакции в СССР.
– Вы – контрреволюционер.
– Религиозные евреи видят в вас высший авторитет и находятся под вашим влиянием.
– К вам прислушивается часть еврейской интеллигенции Советского Союза.
– У вас есть огромное влияние на американскую буржуазию.
– Вы – глава мракобесов.
– Вы организовали на территории Союза большую сеть хедеров, ешив и других религиозных заведений.
– К вам приходят тысячи писем со всех концов света.
– Вы получаете из-за границы большие суммы денег для поддержки религии и борьбы с советской властью.
Дегтярев замолчал. Ребе начал отвечать.
Он объяснил, что хасидизм не является организацией, где люди обязаны подчиняться духовному лидеру. Они сами находят его, и связь их добровольна, она построена на совместном стремлении к духовной цельности. Свою задачу Ребе также видит в том, чтобы помогать всем евреям, которые этого хотят, лучше соблюдать заповеди Торы. Что касается ешив и хедеров, открытых с его помощью, то никакой из советских законов при этом не был нарушен. Ребе специально встречался с генеральным прокурором Крыленко, и тот его заверил: “Никогда СССР не выносил письменных постановлений о запрете религиозных воспитательных учреждений…” А заграничные пожертвования, которые Ребе направлял руководителям таких учреждений, никак не вредят советской власти. Напротив, валюта оседает в стране…
Обвинение в контрреволюции тоже нелепо. Хотя Ребе далек от большевистских воззрений, он готов поддержать любое начинание, связанное с улучшением жизни евреев. Пример тому – письмо, которое он отправил в США три года назад, призывая евреев помочь их братьям в России в организации сельскохозяйственных поселений в Крыму…
– Да, – буркнул Дегтярев. – Нам известно о вашем письме в Америку и об отношении к этим поселениям. Мы это ценим…
Впрочем, Дегтярева удивляла наивность этого совсем неглупого человека, которого многие называли даже мудрецом, духовным лидером. Неужели этот “цадик” за десять лет советской власти не удосужился понять, что кроме писаных законов есть еще неписаные, нарушать которые во много раз опасней. Он не понимает, что контрреволюционность проявляется не только в том, что человек что-то делает, но также и тогда, когда он мешает действовать другим, подобно камню, что завалил дорогу, и нет иного выхода, как столкнуть его в пропасть…
Все сидящие в этой комнате знают, что смертный приговор раввину Шнеерсону, пусть только на словах, уже подписан. Для того, чтобы припугнуть местных мракобесов, а также показать загранице: “Мы не считаемся ни с кем и ни с чем…” Для чего же выслушивать контраргументы и прочую буржуазную муть? Время, время подгоняет! А этот “цадик”, при всех своих талмудах, так и не смог понять, что весь этот допрос – пустая формальность. Решение уже принято.
Есть наивность умного человека, который, беседуя с дикарем, приписывает ему некоторые собственные свойства, например, способность воспринимать новые знания и, вследствие этого, менять свои представления и видеть мир по-другому. Страдал ли Ребе этим недугом? Понимал ли он, что сидит перед одичавшими детьми, которые, взбунтовавшись против власти отцов (или Отца?) и преуспев, навеки застыли на уровне подростков, положив в основу своей политики юношескую смесь дерзости и страха – а вдруг накажут?..
И поэтому для Лулова было жизненно важно выстрелить в этого бородатого, спокойного, мудрого человека, рассуждающего о справедливости и Б-ге. Если он будет жить, значит бунт детей не удался.
Но еще важней было для него, чтобы за день, или за час, или за пять минут до расстрела этот цадик упал бы ему в ноги, сказав: “Ты сильнее, ты победил…”
А Ребе толковал об учении хасидизма, о том, что душа человеческая стремится к цельности, что еврейский народ разносит по всему миру Б-жественный свет.
Есть хитрость мудрого человека. Она строится на знании, что все мы сделаны по образу и подобию Творца, и даже в дикаре и ребенке можно пробудить этот образ. Надо для этого не принимать его дикарскую логику, а предлагать ему свою, еврейскую, Б-жественную…
Допрос длился много часов. Как когда-то в Ростове-на-Дону кто-то из следователей, не выдержав, стал грозить Ребе Йосефу-Ицхаку заряженным револьвером. Ребе сказал:
– Эта игрушка может напугать того, у кого один мир и много богов. А у меня только один Б-г и кроме этого мира есть еще мир Будущий…
ЧЕТВЕРТЫЙ КАНАЛ
Пусть ни про кого не будет сказано, но бывает так: тянут зуб, а отдается в сердце… Только тогда человеку несведущему становится видна связь между ними, только тогда он закричит: “Погоди, что ты делаешь?”
У Ребе Йосефа-Ицхака было много критиков. Одни упрекали его в излишней религиозности, другие – в отсутствии осторожности, третьи -в том, что он претендует на роль лидера всего советского еврейства. И вдруг, когда птицей тревожной пронеслась весть об аресте, евреи самые разные: хабадники, нехабадники, коммерсанты, сапожники, профессора и даже некоторые коммунисты – почувствовали: бьют в сердце. Многие при этом впервые вспомнили, что еврейское сердце у них, оказывается, есть.
В семь часов утра в день ареста в дом Ребе стали приходить евреи со всех концов большого города. В десять утра это стихийное совещание было перенесено на одну из квартир – из соображений конспирации. При неизбежном обилии слов и разницы в мнениях наметились три направления, по которым можно было действовать, добиваясь освобождения раввина Шнеерсона.
- Обращение к “загранице” – к еврейской общественности, а также к послам и министрам.
- Ходатайства перед советским правительством, что включало телеграммы, коллективные петиции, встречи с официальными лицами.
- “Тихая дипломатия” – неформальные контакты с видными большевиками и, прежде всего, с чинами из ленинградского ГПУ.
Каждый из этих путей сразу оброс многими “но”. Отношения с Европой у советской России были в ту пору весьма скверными. Англия объявила большевикам экономическую блокаду, поговаривали о войне. На этом фоне Совдепия не очень-то боялась потерять лицо и так чумазое. Наоборот, большевики хотели показать, что никого не боятся, аресты и расстрелы шли полным ходом.
Ходатайства перед правительством могли разозлить чекистов, что уже бывало не раз, и тогда могло произойти непоправимое. Что касалось личных контактов, то и здесь был тупик: во главе ленинградского ГПУ стоял известный антисемит Мессинг.
Получалось, что выхода нет.
В тот же день зять Ребе Шмарьяу Гурарий выехал в Москву. Учитывая опасное соседство Лубянки, было решено провести совещание с представителями столичного еврейства в зале одного из банков – вроде коммерсанты о делах советуются. Был создан комитет по спасению Ребе, но, кроме решения прощупывать осторожно почву и быть наготове, никаких предложений не поступило.
Через пару дней религиозный еврей из Ленинграда, нарушая субботу ради спасения человеческой жизни, прибыл в Москву и сообщил, что шестому главе Хабадской династии вынесли смертный приговор. Когда он будет приведен в исполнение или насколько отсрочен – зависело от воли Творца. Иных преград – моральных и юридических – у чекистов не было.
Видный коммунист, принявший участие в судьбе Ребе, сказал одной из его дочерей странно звучавшую в его устах фразу: “Молись, чтобы твой отец остался в живых…”
Полетели телеграммы. Кому? Председателю Центрального Исполнительного Комитета Калинину, главе правительства Рыкову, председателю ГПУ Менжинскому. В Харькове, Минске, Киеве и других городах собирали петиции в защиту Ребе, под которыми тысячи евреев, поколебавшись и вздохнув, ставили свою подпись.
Весть об аресте перелетела границу. Первыми очень активно начали действовать евреи Германии. Два берлинских раввина, ортодоксальный и реформистский, Гильдсгаймер и Бак, срочно обратились к третьему еврею, депутату бундестага от социал-демократов Оскару Кагану. Тот добился аудиенции у министра иностранных дел Германии, а затем все они – депутат, министр и два раввина – пошли на прием к заместителю рейхсканцлера доктору Вайсману.
Вайсман тоже не подкачал. В тот же день советский посол в Германии Крестинский получил от него меморандум с запросом по поводу ареста Любавичского Ребе. В отличие от других европейских стран, с Германией у России в ту пору отношения были весьма дружественные, что было связано с ожиданием взаимной выгоды. Поэтому Крестинский незамедлительно написал Вайсману такой ответ:
“Я уверен, что Советское правительство не заинтересовано в лишении свободы раввина Шнеерсона. Расцениваю эту историю как попытку одного из секторов партии, так называемой евсекции, свести счеты с энергичным религиозным лидером. И поскольку советская власть не выигрывает, а проигрывает от расстрела религиозного лидера, я верю в возможность исправить сложившееся положение, для чего немедленно изложу обстоятельства упомянутого Вами дела своему правительству. В свою очередь, обещаю использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы помочь освобождению раввина Шнеерсона…”
В тот же день Крестинский по телефону связался с Москвой и передал содержание меморандума немецкого правительства.
Мы не знаем, какие чувства испытывали чекисты и чиновники, получая телеграммы и письма, где говорилось о невиновности Ребе. А также что думали они, отказывая в приеме различным делегациям, приехавшим в Москву, чтобы просить и умолять об отмене ужасного приговора.
В ходе этих серьезных хлопот раскрылись глаза у многих, что существует еще “четвертое направление”, ведущее Наверх, не на советский “верх”, а на настоящий… В сотнях еврейских общин объявляли пост, читали Псалмы за благополучие Ребе, за его спасение. Хасиды спешили в Любавичи, Нежин, Гадич, Ростов – места, где были похоронены его святые предки, чтобы по таинственным и невидимым, но очень прямым каналам передать: ваш потомок, глава российского еврейства, в беде…
Эти просьбы и мольбы внимательно записывались.
Там, Наверху.
