Виталий Бронштейн 

Отношение к водной стихии у меня не однозначное. Как-то в детстве к нам во двор зашла средних лет цыганка с ребенком на руках. Просила водички. Дети стали ее дразнить, а один мальчик от полноты чувств даже швырнул в нее камень. Я сцепился с ним, и мы слегка подрались. И хоть он, убегая, назвал меня «жидом», я получил все же пожизненную сатисфакцию.

Худощавая цыганка, прижимая к себе младенца и глядя на меня в упор воспаленными глазами, четко сказала: «У тебя доброе сердце, ты станешь большим человеком, генералом…», а по поводу удравшего юного антисемита негромко бросила: «Конец его – на лице его… Бог пошлет ему смерть на воде и в молодости!».

Я тут же побежал домой и рассказал все мамочке. Она почему-то побледнела, схватила свою сумочку, стала доставать деньги. Дала мне 25 рублей, роскошную крупную купюру, по тем временам немалые деньги, и велела догнать цыганку и обязательно передать ей.

Женщину, покинувшую наш негостеприимный дом, я с трудом настиг в конце квартала. Сначала она отказывалась брать деньги, но после взяла и сказала: «Скажи своей маме, что она тобой будет гордиться…».

Хорошо помню, какое прекрасное было тот день у нас с мамочкой настроение, она даже пела вечером, хотя и выяснилось, что мы остались совершенно без копейки.

«Будь добрым, сынок, и навсегда запомни этот день! Я знаю, что это такое – слово цыганки… Боже мой, как я счастлива!»

… Уже став взрослым, кажется, во время моего очередного приезда из Одессы, где я тогда учился в холодильном институте, я узнал, что имела в виду мама под «словом цыганки».

В 1941, во время эвакуации, к ней на каком-то вокзале подошла цыганка, тоже с ребенком, и попросила «копеечку на хлеб». Мама, со своим жизненным правилом всегда подавать нищим, не раз учила меня:

-«Если у тебя просят милостыню, подай обязательно! Не раздумывай, почему они не идут работать или не на водку ли пойдет твое подаяние. Человек просит – дай ему, если у тебя что-нибудь есть, конечно. Он унижается – и уже это требует от нас милосердия».

Конечно же, она чем-то помогла цыганке, а после, сама не зная почему, попросила погадать ей.

Цыганка поглядела на маму, на 4-летнего Бертика, моего старшего брата Бертольда, стоявшего с отрешенным видом рядом, и… наотрез гадать отказалась.

«Что-то плохое?» – заволновалась мама. Цыганка опустила глаза и потухшим голосом тихо промолвила: «Ты хочешь знать правду? Она плохая… Скоро ты потеряешь самое дорогое…»

Папа был на фронте, и у мамы сразу закололо в сердце: ничего другого ей даже не могло прийти тогда в голову. А через пару месяцев, уже в Фергане, умер от воспаления легких ее первенец, бедный Бертик. Папа же, пройдя всю войну, вернулся домой целым и невредимым.

Надо ли говорить, как обрадовалась мамочка, узнав, какое будущее ожидает ее любимого Витеньку…

С тех пор прошло много лет. Где-то после сорока я потерял веру в цыганское пророчество «стать генералом». Но как-то в беседе с мудрым Насоновым, когда я, смеясь, рассказывал ему эту историю, его реакция, как всегда, была неожиданной. «А что, – сказал он, – эта тема не такая уж и простая… Кто такой, с точки зрения любой безграмотной цыганки, директор школы? Большой человек, безусловно, тот же генерал, другими словами. Да и в царской России, прими это к сведению, по табели о рангах директор гимназии ходил в чинах не малых: если не ошибаюсь, действительный статский советник. Правда, когда я гляжу на вашу чиновную братию, нынешних директоров, детей то ли кухарок, то ли лейтенанта Шмидта, в их генеральскую суть не очень-то верится…»

И чуть не забыл: когда я служил в армии, кажется, зимой 1965 года, в бушующих водах Бискайского залива в первом же рейсе после окончания мореходки утонул, подавая до последнего сигнал «SOS» из радиорубки тонущего «Ориона», Александр Бачук, тот самый мальчик из моего двора, который так не любил цыган и евреев. Слово цыганки…

Вода, вода… Помнится еще один случай, связанный со знакомой семьей врачей Дугфилль. Они взяли на лето у своих одесских друзей двенадцатилетнего мальчика на «сельское оздоровление». Их взрослая дочь Элла с мужем-студентом и собственным грудным ребенком, прихватив с собой юного одессита, отправились покататься на лодке. Муж сидел на веслах, Элла ухаживала за младенцем, а гость устроился на корме. Что там случилось, я не знаю: то ли крупная полная Элла неловко шевельнулась, то ли просто их ударила в борт волна от проходящего мимо катера «на крыльях», но лодка перевернулась.

Элла, естественно, не выпустила из рук своего ребенка; муж ее, не умевший плавать, вцепился изо всех сил в скользкое днище, а на отсутствие мальчика никто поначалу не обратил и внимания.

Интересно, продолжались ли после этого дружеские отношения двух семей, и что говорили одесситы, приехав за телом ребенка…