В.Бронштейн
Роковая дата (из записок директора школы)
Все дни, пока мы находились в маленьком селении Кфар Ситрин на севере Израиля, была прекрасная погода. Это же надо – разгар зимы, а здесь ясные солнечные дни и можно обходиться без верхней одежды.
Как всегда, на таких семинарах директоров еврейских школ образовательная часть была не ахти, зато почти каждый день прогулки по историческим местам, возможность отвлечься от повседневной рутины, в общем, отдых есть отдых.
Не знаю, кто подбирал состав лекторов, но попадались и удивительные о́соби. Левитов из Москвы, доказывая ценность общей эрудиции учащихся, вышел на новый уровень понимания проблемы, сформулировав это вопросом: зачем кому-то надо уметь писать без ошибок, если ему не о чем писать?
Я пытался полемизировать с ним, заявляя, что «о чем писать» может со временем и появиться, а нормальный человек должен быть грамотным вне зависимости от того, есть ли у него желание или необходимость заниматься письменами. Разве этому москвичу докажешь…
Потом он стал демонстрировать слайды, на одном из которых было сразу две ошибки: «БраТь на воротАХ не виснет!» (Брань на вороту не виснет!). И я мысленно с ним согласился: с ошибками писать или нет – какая для ученых москвичей разница!
Затем выступал раввин с выпученными глазами из Иерусалима, доктор философии, пропагандируя нестандартное мышление. Его борода торчала на все стороны клочьями, когда он учил стандартных людей нестандартности. Лекцию он вел на иврите, и молодая переводчица не столько переводила, сколько вступала с ним в полемику по поводу применяемых им терминов. Как после выяснилось, она тоже была дипломированным философом.
– «Нестандарт» проявляется там, – вещал взволнованный раввин, – где есть умение увидеть проблему в необычном ракурсе, под другим углом… Вот, даю вам такой посыл:
-«Рыба обнаружит воду последней!». Что на это скажете?- торжествующе заявил он и стал в ожидании потирать морщинистые руки.
Директора школ от такой гениальности застыли в оцепенении. Переводчица стала что-то доказывать раввину, но он поднял ладонь, как бы отмахиваясь от нее.
Мне надоел этот цирк, и я решил немного поразвлечься:
– Я не согласен с вами, что рыба обнаружит воду последней… Нормальная рыба воду не замечает. Она может только обнаружить ее отсутствие. Причем, сделает это первой!
Переводчица быстро заговорила. Раввин бросил какую-то фразу и уставился на меня так, что я испугался, что его выпученные глаза вылезут из орбит.
– Что вы имеете в виду, говоря «нормальная рыба»? – перевела с искорками в глазах переводчица.
– Нормальная рыба – это та, которая плавает в воде, а не в головах нынешних мудрецов… – скромно сказал я. – Вот она-то и обнаружит воду последней, ее отсутствие – первой, а присутствие на берегу рыбака – всегда!
До конца лекции раввин-философ почему-то все время пялился в мою сторону. Он глядел на меня так, как малолетняя детвора в селе – когда бежит за новехонькой ярко-красной пожарной машиной…
Другой профессор говорил о порочности системы обретения «лишних» знаний. Что перед экзаменом ученики обычно отбрасывают те разделы учебника, которых нет в экзаменационных билетах, и не учат их, чтобы не терять времени зря.
– Так что, сдача экзамена – вовсе не доказательство того, что ученик знает предмет. Это означает, что он всего лишь… сдал экзамен, – грустно завершил он.
Я даже посочувствовал ему, как автору учебника, которому хотелось бы, чтобы каждую строчку его бессмертного творения учащиеся заучивали наизусть, как отче наш. А они, неблагодарные…
Перейду к главному. Потому что оно начиналось после лекций и никому не нужных дискуссий, где каждый хотел показать себя, и никто не хотел смотреть на других.
Кфар Ситрин расположен километрах в шести от Хайфы, лекции заканчивались поздно, и вечера мы проводили в небольших передвижных домиках, караванах, состоящих из двух спальных комнат и между ними – небольшого общего зала со столом и мягкой мебелью. Телевизоров или радио там не было, так что мы коротали время в чаепитии и ленивых беседах.
Так сложилось, что в наш караван, где кроме меня жили два одессита и москвич, стали по вечерам приходить другие директора. С собой приносили спиртное, мы же обеспечивали из столовой закуску.
Тот вечер я помню, будто это было только вчера. К нам пришли гости: человек 5 – 6, директора еврейских школ из Украины и России. У меня было неважное настроение, я никак не мог вырваться к дочери в Тверию. Но не закрываться же в своей комнате…
Шел разговор о каких-то зряшных вещах, а потом заговорил самый старший из нас – семидесятилетний Семен Шойхет из Харькова.
Невысокого роста, крепко сбитый, с годами несколько погрузневший, в прошлом тяжеловес – чемпион Украины по боксу, Семен задумчиво рассматривал свой пластиковый стаканчик, на четверть наполненный водкой, и, будто прислушиваясь к себе, делился с нами сокровенным:
– Чего только не бывает в нашей жизни, ребята… А какие другой раз случаются вещи: если бы с кем-то другим – никогда б не поверил! Вот смотрите, – продолжал он, – были у меня два брата. Красавцы, богатыри… Когда они ушли на фронт, мне было шесть лет, но как я хорошо их помню! Служили они в одной части, хорошо служили, у меня хранятся их награды, там всего по две штуки: две медали «За отвагу», две – за участие в Сталинградской битве, два ордена «Красная звезда»… И вот получают мои родители на двоих – одну похоронку, что гвардии сержанты Шойхеты погибли в одном бою 15 января в Польше.
Это же надо – в одном бою! Вот так прятались в тылу евреи… Давайте выпьем, друзья, за их добрую память!
Мы выпили, закусили, помолчали немного, и Семен повел разговор дальше.
– Остался я единственным ребенком в семье, старался, конечно, родителей не разочаровывать, но все пошло как-то наперекосяк: связался одно время со шпаной, стал часто драться, мы еще в таком районе жили, что без этого было просто нельзя… Ходил такой еврейский паренек со скрипочкой, у любого чесались руки его «приголубить», вот я и откладывал ее в сторону и показывал им класс игры на другом инструменте, – сжал Сема свои огромные кулачищи и даже немного полюбовался ими.
-Гибель старших братьев подкосила отца, и через восемь лет он умер. И что удивительно – в этот самый день, 15 января 1953 года… Какое совпадение, правда?- спросил он, и предложил: – Давайте, ребята, выпьем глоток за моего папу, он был очень хорошим человеком…
Мы молча выпили, раздумывая о таком странном совпадении, но наш коллега, оказывается, на этом не кончил:
– А еще через пятнадцать лет после папы – умерла мама… Вы никогда не поверите: ровно день в день – пятнадцатого января! Что вы на это скажете? А ведь это святая правда: такая несчастливая для нашей семьи дата – будь оно проклято, это злополучное пятнадцатое января!
Я сидел и внимательно слушал Семена, понимая, что такими вещами не шутят, и от души соболезнуя этому немало испытавшему человеку. Все это время у меня вертелась в голове какая-то мысль, неприятно отвлекая от разговора, как это бывает, когда ты идешь на работу и вдруг тебе кажется, что ты забыл что-то нужное: закрыть входную дверь, например, или выключить утюг…
Мне что-то мешало сосредоточиться, что-то очень важное, не вполне осознанное, но почему-то очень тревожное, ведь это… это… это… И тут во мне буквально что-то пробило, и впервые в жизни я вдруг испытал… приступ настоящей истерики!
Я смеялся и плакал, задыхался от судорог и не мог промолвить ни слова, все страшно испугались, хлопали меня по плечам, брызгали в лицо водой, но какое-то время ничего не помогало. И только через пару минут я смог прийти в себя и хрипло выдавил из онемевшего горла:
– Вы что, бараны, не поняли,?! Он же называет 15 января – день, когда мы вместе с ним летим одним рейсом домой… Дошло до вас, наконец??
Все мгновенно умолкли и стали переглядываться, а Сема побледнел и сбивчиво заговорил:
– Ну что ты, Виталий, какая чепуха, как тебе такое могло прийти в голову…
Не помню уже, как окончился тот вечер, но по своим караванам все расходились несколько подавленные.
На следующий день я сумел попасть к дочке, за обеденным столом рассказал ей с мужем эту историю, и был неприятно поражен, когда они вдвоем стали смеяться.
– Я вас понимаю, – покладисто сказал я, – лететь-то с Шойхетом 15-го – не вам…
Они стали смеяться еще громче, а потом Сережа, вытирая салфеткой рот, меня успокоил:
– Ничего, не надо волноваться, что-нибудь придумаем…
Я провел в гостях у Раечки три волшебных дня, и все было бы, как нельзя лучше, если б в самое неподходящее время то и дело не приходила в голову неприятная мысль о роковой для семьи харьковских Шойхетов дате – 15 января. И скорбные опасения, что она может стать роковой не только для этой уважаемой семьи…
Вернулся от дочери в Кфар Ситрин я 13 января. И в этот же день решил сделать доброе дело: осветить эту ситуацию женам раввинов, которые тоже принимали участие в нашем семинаре. Ход моих соображений был прост и практичен: если директора школ, которые прибыли в Израиль по разовой групповой визе, ничего уже не могли изменить в плане предстоящего полета 15-го января, то жены раввинов, а их на семинаре было человек 10 – 12, имели возможность задержаться здесь на день – другой. Переоформить билеты и избежать ненужного риска.
Честно говоря, была здесь и личная заинтересованность. Я понимал, что если они последуют моему совету и полетят другим рейсом (а наш – «накроется»), то милые дамы, не осиротившие многочисленных деток, навсегда запомнят доброе имя их спасителя и до конца дней своих (вместе с мужьями, детьми и будущими внуками!) будут молиться за то, чтобы ему было хорошо Там, куда он попал по причине несчастливой для семьи Шойхетов даты…
Выслушав меня, жены раввинов озабоченно заговорили на иврите. По их встревоженным лицам я понял, что, кажется, достиг цели, но самая старшая ребецн ( в таком возрасте, очевидно, уже мало чего боятся!) твердо сказала:
– Все в руках Божьих – летим своим рейсом! Не гоже нам, женам благочестивых раввинов, бояться каких-то суеверий. Я лечу пятнадцатого!
Ее совет был воспринят беспрекословно, хотя и, мне показалось, несколько женщин недовольно переглянулись. Наверное, те, кто в поступке своей пожилой товарки не нашел и капли героизма: пусть она и летела 15-го, но другим рейсом, в Россию. Смелая женщина…
Ранним утром 15-го, когда нас уже привезли в международный аэропорт имени Бен-Гуриона и мы проходили таможенный контроль, вдруг ожил мой мобильный телефон.
– Все будет в порядке, папочка, лети спокойно… – вежливо сказала моя девочка и на этом связь оборвалась. Я долго гадал, что она имела в виду, пока не увидел, как к нашей группе подошли двое мужчин в форме цвета хаки и попросили нас предъявить документы. Они задавали ничего не значащие вопросы, но когда у одного из них в руках оказался паспорт Семена, они переглянулись и попросили нашего товарища пройти с ними. Старший группы встрепенулся, но его успокоили: какая-то накладка с документами, их проверят на центральном пункте контроля и наш товарищ сразу вернется.
С документами Семена действительно оказалось не все в порядке, пока их проверяли, началась посадка, и как ни волновался старший группы, но в утреннее небо мы взлетели без нашего харьковского друга.
Как стало после известно, он от этого только выиграл: когда разобрались, наконец, с его бумагами, перед ним извинились, отвезли в хорошую гостиницу, оплатили прекрасное питание и туристическую поездку по Тель-Авиву и вручили билет на рейс 16-го января.
Говорят, израильские пилоты не то, чтобы суеверны, но и рисковать даром не любят.
