Рубка «хвоста»
Отделом «Сатиры & юмора» в «Московском комсомольце» заведовал в те годы Лев Новоженов — человек меланхолический и к суете не склонный. Он брал у меня из рук рассказик,
знакомился с содержанием первого абзаца, потом сразу заглядывал в последний, заодно получая представление о размере текста, и, откладывая листки в сторону, сообщал:
— Сдам в четверг.
Мое честолюбие рвалось наружу, мне надо было, чтобы меня оценили, похвалили…
— Лева! — просил я. — Прочти!
— Ну чего я буду это читать? — резонно отвечал Лева. — Я же вижу: хороший рассказ…
Хороший не хороший, но если на верстке выяснялось, что текст не влезает в полосу, его сокращали простым арифметическим способом: отсчитывали лишние знаки с конца рассказа и
ставили точку в том месте, где отсчет заканчивался. У газетчиков эта процедура называется «рубить хвосты».
Когда эдаким образом мне отрубили однажды «хвост» по самые уши, я потерял пиетет и возопил. Лев Юрьевич хладнокровно переждал авторскую истерику и поинтересовался:
— Фамилию твою набрали правильно?
— Да, — вынужден был признать я.
— Ну вот, — удовлетворенно произнес Новоженов. — Сегодня еще сто тысяч человек узнают, что ты есть. Скажи спасибо.
И я благодарил Новоженова и учился у него относиться ко всему философски… Но, кажется, так и не выучился.
Эстрада ждет
Насчет правильно набранной фамилии — Новоженов как в воду глядел.
Году эдак в восемьдесят четвертом случилось одно из первых моих выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.
Дзержинского там как раз не хватало. Придя за кулисы, я обнаружил там пьяного в зюзю конферансье — москонцертовского детинушку в розовой рубахе. Детинушка явно нуждался в
расстреле.
— Старик, — сказал он, когда я втолковал ему, что в числе прочих приглашен выступать. — Как тебя объявить?
Видя состояние товарища по эстраде, я печатными буквами написал в тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и отдал его в нетрезвые руки. Конферансье прочел и сказал:
— Это мало.
— Нет-нет, — торопливо заметил я. — Совсем не мало. Больше ничего не надо!
— Старик! — ответил детинушка и, приобняв, обдал меня запахом, свойственным этой местности. — Ты не волнуйся, я тебя объявлю. Это моя работа — подать артиста публике…
И он меня подал.
— Выступает! — торжественно крикнул детинушка, как будто за кулисами ждал выхода как минимум Кобзон. — Лауреат премии журнала «Крокодил», лауреат «Клуба 12 стульев»
«Литературной газеты», лауреат…
Минуты за полторы он напророчил все звания, которые мне предстояло получить в ближайшее десятилетие, и закончил:
— Виталий Шендрякевич!
