Автор Эзра Ховкин
Интервью с полицейскими
Прошло совсем немного времени после разговора с Перлмутером в Петербурге. Йосеф-Ицхак, сидя вечером в конторе ешивы, просматривал почту. Неожиданно в комнату вошло несколько серьезных мужчин: здешний, любавичский полицейский пристав и с ним двое в штатском. Один из них обратился к Йосефу-Ицхаку на идише:
– Я плохо говорить на вашем языке…
– Ничего, мне часто приходится говорить по-русски, надеюсь, мы друг друга поймем…
Люди в штатском сообщили, что они из сыскного отделения и хотят задать несколько вопросов. Йосеф-Ицхак посмотрел мельком на пристава. Лицо полицейского было белым как мел. Очевидно, он переживал не за учеников ешивы, избежавших участи колоть соломенное чучело штыком и есть трефное, а за собственные погоны. Из этого мы можем предположить, что пристав действительно помогал ученикам “Томхей тмимим” скрываться от царской армии. Но поскольку в дневниках Йосефа-Ицхака об этом не говорится ни слова, ни полслова, только упомянуто “белое лицо”, то это так и останется нашим предположением…
Сыщики, между тем, стали сыпать вопросами, а Йосеф-Ицхак – отвечать на них кратко и точно. Стенограмма беседы, приводимая в дневниках, интересует нас потому, что мы узнаем несколько деталей о порядке и работе ешивы.
– Правда ли, что вы обучаете подростков еврейским наукам и при этом кормите их, одеваете и обеспечиваете ночлегом бесплатно?
– Чистая правда. Местная полиция может подтвердить, что все учителя ешивы имеют документы, дающие им право преподавать. Что касается снабжения учеников, то только часть из них живет на всем готовом. Другие же платят хозяевам, у которых они живут, за ночлег и кормежку. Но за учебу никто не платит.
– А как насчет службы в армии?
– Те, кому приходит срок служить, едут по месту своего жительства и там являются к воинскому начальнику, тянут жребий – все, как положено.
– И есть ученики, которые пошли в армию?
– Есть.
– Отслужив, они возвращаются в ешиву?
– Только единицы. Большинство учеников ищут невест, строят семью, думают о пропитании.
– И куда они идут работать?
– Кто куда. Кто-то становится шойхетом, кто-то меламедом, есть такие, которые открывают собственную торговлю или работают приказчиками у других.
– А те, кого освободили от армии по семейным обстоятельствам или по болезни, возвращаются в ешиву?
– Лишь на короткий срок. В этом возрасте юноши уже подумывают о женитьбе.
– Сколько у вас есть таких, которых освободили от службы в армии?
– Четверо или пятеро.
– Можно взглянуть на их справки?
– Конечно! Можно даже их самих сюда позвать.
– Нет, мы не хотим, чтобы это дело получило огласку. Достаточно взглянуть на справки.
Йосеф-Ицхак вышел в соседнюю комнату, а когда вернулся, то увидел, что сыщики, несмотря на плохое знание идиша, увлеченно перебирают письма на его столе. Один из них спросил с улыбкой:
– Вы не возражаете?
– Как вам будет угодно.
Сыщики просмотрели справки самым внимательным образом и переписали их содержимое в свои блокноты. Потом кто-то из них сказал приставу:
– Да, ты был прав, здесь все в порядке.
Лицо пристава постепенно начало приобретать свой обычный цвет, буроватый, с красными прожилками от регулярного употребления бодрящих напитков. Он с симпатией посмотрел на сына Ребе, который с равнодушным, сонливым видом обошел несколько ловушек, таившихся в вопросах приезжих сыщиков. “Да и какая польза от евреев в армии?” – мелькнула у пристава крамольная мысль, пряча которую он надвинул фуражку на лоб…
Когда полицейские гости ушли, Йосеф-Ицхак взвесил свои чувства и признался самому себе: “Да, я очень волновался…”
ЗА ПЯТЬЮ ПЕЧАТЯМИ
Через три дня оказалось, что естественный цвет лица вернулся к любавичскому приставу слишком рано. В местечко нагрянула новая полицейская комиссия – уже не в штатском, а в полном блеске погон, орденов, блях и пряжек. Сидели они на судейский манер, втроем, причем председатель держался грозно, и едва Йосеф-Ицхак показался на пороге, как полицейский Зевс позвонил в колокольчик, повелев арестовать директора ешивы и держать в камере до конца расследования.
Вновь, как в истории с теленком, оказался Йосеф-Ицхак в темной камере, с той лишь разницей, что он был уже не мальчик, а раввин, глава семейства, отец двух дочек – Ханы и Хаи-Муси.
Проведя в потемках полчаса или около того, Йосеф-Ицхак постучал в дверь. Пришел полицейский и спросил, чего он хочет. Заключенный хотел переговорить с одним из членов важной комиссии. Просьба была исполнена. Когда губернский усач появился на пороге, Йосеф-Ицхак сказал:
– Дайте мне столик и свечу, потому что я не хочу терять времени и пока буду вести свои записи. Бумага и карандаш у меня есть. Или переведите меня в камеру с окном.
Офицер записал его просьбу в книжечку и обещал немедленно изложить ее председателю комиссии. Однако прибавил:
– Сомневаюсь, что ваша просьба будет рассмотрена, прежде чем покончим с главным делом. Потому что у нас закон – не отвлекаться ни на что, когда ведем расследование. Каждая деталь важна, все заносится в протокол. А если мы запишем туда сейчас столик и свечу, то, согласитесь, наш отчет потеряет нужную стройность…
Дверь захлопнулась. Йосеф-Ицхак пробыл в темной камере до вечера. Потом его вновь привели в комнату, где заседала комиссия, и председатель объявил:
– Расследование еще не закончено, однако поскольку после опроса свидетелей не нашелся против вас обвинительный материал, вы пока свободны и можете идти домой…
А еще через неделю полицейский постучал в дверь и вручил Йосефу-Ицхаку государственного вида конверт, запечатанный пятью печатями. На конверте значилось, что из губернского Могилева он препровожден в уездную Оршу, а уже из Орши – сюда, в Любавичи.
Йосеф-Ицхак распечатал конверт и прочел письмо, в котором потомственного почетного гражданина, купца второй гильдии Шнеерсона извещали, что его просьба о предоставлении столика и свечи в камеру рассмотрена, и ее решено оставить без последствий… Стало быть, отказ.
Йосеф-Ицхак показал мудреное письмо отцу. Ребе Шолом-Довбер прочел и сказал, смеясь:
– Сколько порядка, сколько хладнокровия! Только поздно…
Россия курьерским поездом неслась к революции, сонно при этом встряхивая головой.
МИМОХОДОМ О ДУШЕ
И опять спустя какое-то время двое в штатском пришли в кабинет директора ешивы и представились сыщиками губернского полицейского управления. Один из них был еврей. Чудо эмансипации: евреев уже берут в русскую полицию. Можно выразиться по-другому: евреи уже идут в русскую полицию…
Сыщик сказал на идише, своем родном языке:
– Я провел в Любавичах тайно несколько дней, разговаривал со студентами ешивы, слышал Ребе, вашего отца… Мне понятно, чего он хочет и какие цели ставит. Это так далеко от того, что подозревало наше начальство… Нам поручено провести расследование, и мы решили закончить его поскорее, чтобы не поднимать шума. И главное, чтобы не беспокоить Ребе…
“Ребе” он произносил почти как хасид. Йосеф-Ицхак, видя, что второй сыщик не знает идиша, предложил:
– Давайте говорить по-русски. Русский сыщик вступил в беседу:
– Видите ли, в наше управление пришло письмо, что часть студентов вашей ешивы уклоняется от службы в армии и что вы помогаете им в этом. Письмо подписано очень уважаемыми людьми, которым наше начальство доверяет. Все книги и документы у вас, как мы убедились, находятся в образцовом порядке. Поэтому, наверное, для вас не составит труда показать нам справки, дающие освобождение от службы в армии, которые должны быть у тех, кто достиг призывного возраста…
Йосеф-Ицхак попросил для этой цели два дня. Сыщики согласились. За это время они побывали в еврейской школе, открытой на средства барона Гинцбурга. Ее директор, Гительсон, был, судя по всему, одним из тех, кто подписал донос. Неизвестно, кому из сыщиков пришло в голову заодно проверить справки об освобождении от армии у учителей-просвещенцев. Так или иначе, две из них оказались поддельными. Учителей арестовали и повезли для проверки в Могилев. А у Гительсона отобрали паспорт и взяли подписку о невыезде. Дело повернулось совсем не так, как планировали “уважаемые люди”, сочинившие донос.
Сыщик-еврей сообщил об этом Йосефу-Ицхаку мимоходом, без лишних деталей. А директор ешивы тоже не проявил особого любопытства, но почувствовал, что заповедный дух Любавичей подействовал на сыщиков и отклонил расследование от той оси, на которой оно должно было вертеться.
Ну, а что Гительсон? Он сидел без паспорта и удивлялся…
