В.Бронштейн 

 

Мама считала, что честнее Майора Григорьевича нет человека на свете. И что таких людей, как он, вообще не знает природа. Ведь на консервном комбинате, где работает почти десять тысяч человек, только один он (когда вокруг гниют сотни тонн красного сырья!) – развертывает пакет с принесенным из дому обедом и ест жареную рыбу с черствым крошащимся хлебом всухую. А когда ему дружески предлагают принести с сырьевой площадки парочку помидор, с ними ж вкуснее! – отвечает угрюмо: 

    – Не нуждаюсь…

– Но почему же? – удивляются сотрудники

– Они – не мои! – ставит точку упрямый начальник.

     Вот каким честным человеком был заведующий сырьевой площадкой, главный сеньор – помидор консервного комбината Майор Григорьевич Орлов.

     А между тем, честнейший Майор Григорьевич был лицом материально ответственным. Надо ли говорить, что по этой части у него всегда был полный ажур. Все сырье, поступающее на консервный комбинат, проходило через сырьевую площадку и огромные при ней склады. От начальника этого хозяйства зависело многое. Он мог списать – или нет! – любое количество сырья на усушку, порчу и разные прочие обстоятельства. Наверное, находились председатели колхозов, предлагавшие все, что угодно, за сущий пустячок: принятие в зачет пару сот тонн  “воздушных”  поступлений, что дало бы им возможность без особого напряга выполнять святая святых социалистического планового хозяйства – государственный план уборки урожая.

Не думаю, чтобы у них что-нибудь получалось. С таким, как Орлов, начальником сырьевой площадки руководство комбината могло спать спокойно. Сам не брал и другим не давал, пример и образец в одном лице и ипостаси.

Но однажды на комбинате случилось нечто такое, что сильно расстроило мою маму, как я уже говорил, не сильно разбиравшуюся в людях, а еще больше – не любившую ошибаться в них. Майора Григорьевича выгнали с работы.  Суть дела, вкратце, такова: приехал экспедитор с Юга и разгрузил у него около тонны экзотического приправочного продукта – острейшего кайенского перца. Узенькие удлиненные плоские темно-красные стручочки. Кто знает, что это такое, может себе представить, какие сумасшедшие деньги стоит партия подобного товара. Для нужд Херсонского консервного комбината, крупнейшего в Европе, ее должно было хватить на несколько лет.

Но доверчивый южанин сделал что-то не так. То ли не сдал при взвешивании груз под расписку, то ли потерял накладную, во всяком случае, когда он утром следующего дня прибежал к Орлову и попросил подтверждение приема кайенского перца, тот ему отказал. Сказал, что не знает, о чем идет речь, не имеет представления ни о каком перце, да и того, что имеется на комбинате, вполне хватает. 

Потрясенный экспедитор не верил своим ушам: 

– Как это вы меня не видели, я же вчера с вами говорил, вы еще кладовщика вызывали…

– Ничего не знаю, – стоял на своем честнейший сеньор-помидор, – иди, не мешай работать!

Экспедитор бросился на склад. Кладовщик, с которым они вчера скурили пачку папирос по время приемки, делал вид, что видит его первый раз, пожилые грузчики угрюмо отворачивались.

– Что же вы делаете, ребята! – в отчаянии умолял их несчастный, – вы ж меня губите, а у меня семья, детки…

      Перед обедом несчастный экспедитор прибежал к моей маме (она была главным агрономом консервного комбината и ведала сырьевой площадкой), а уже через час злополучный склад был опечатан, начала работать комиссия по проверке жалобы. Комиссию возглавила мама.

      На что рассчитывал старый Орлов – понять трудно. Восемьсот пятьдесят килограммов кайенского перца в легких влагоустойчивых пакетах были обнаружены в одном из глухих отсеков, аккуратно штабелированные и заботливо прикрытые новеньким брезентовым тентом.

      Возбуждать уголовное дело не стали – слишком много лет проработал Майор Григорьевич на комбинате, но уволили его моментально.

      Он, правда, еще не совсем понял ситуацию: просил, на первый раз, простить, плакал, но все было бесполезно. Маме слишком хорошо запомнились обреченные глаза несчастного экспедитора, который молил ее на коленях:

– Спасите меня, спасите, пожалуйста, если не найдете перец, дороги домой у меня нет… Останется одно – покончить с собой…

***

     – Не сотвори себе кумира! – не раз после того говорила бабушка моей доверчивой мамочке, имея в виду тот факт, что честность, как нравственный продукт человеческой цивилизации, субстанция весьма специфическая: абсолютной честности природа не знает. 

     Чаще всего, люди, честные в бытовых мелочах, которые никогда не позволят себе чего-нибудь прихватить, возвращаясь, например, из гостей, на чем-то крупном как раз и могут споткнуться. Бывает и наоборот: люди, честные по крупному счету, другой раз, по мелочам – мельчают…

С тех пор прошло много лет. Как-то я посетил консервный комбинат, на котором работал в годы своей юности. От него сегодня мало что осталось: громадные каменные остовы бывших цехов, сквозь разбитые окна которых вольготно гуляет промозглый осенний ветер. Когда-то здесь было шумно, весело, остро пахло жареными семечками у двухэтажного халвичного цеха. А в этой разбитой, с выпирающими ржавыми прутьями будке сидела милая девушка-диспетчер, благосклонности которой я так добивался. Где стол был полон яств, там ныне…

Майор Григорьевич умер в начале восьмидесятых, пережив свою верную проституточку лет на восемь. Он еще успел даже снова жениться на фигуристой врачихе – пенсионерке, с морщинистым лицом хорошо вкусившей от радостей жизни проходимки. Когда на похороны отца приехал его сын, врач Кремлевки, и попросил дать на память что-нибудь из вещей папы: часы, бритву или что-то другое, – она резко отказала, заявив, что является законной женой и наследницей, и у нее есть собственные дети и внуки. Интересно, кого после этого – из двух своих жен – имел право действительно называть “проституточкой” старый Мэйер Григорьевич?

Он ушел, скорее всего, осознав, что лучшим стимулом для личной честности, во все времена и для всех народов, является одно – стремление ночью спокойно спать.  Спите спокойно, Майор Григорьевич!