В.Бронштейн
За пару месяцев до окончания пединститута один солидный педагог, одаривавший меня своим приятельством, спросил, что я собираюсь делать дальше.
– Ты что, дурак – ехать на село?! – удивился он и устроил меня на полставки воспитателя в интернат, где директорствовал его старый приятель, бывший сокурскник. На полставки нужно было работать одну неделю ежедневно по полтора часа, с подъема и до завтрака, а вторую – с четырех часов пополудни и до отбоя, 22.00 вечера.
Детки мне попались еще те, впрочем, какие вообще дети водятся в наших интернатах? Вели себя плохо, нервы горели так, что я уже стал подумывать об уходе подобру – поздорову. Но мне повезло: попалась в коллективе одна сердобольная дама, счастливая обладательница роскошного бюста необъятных размеров, тревожно привлекавшего мои стыдливые взоры. Впоследствии она сделает неплохую по местным меркам карьеру: от организатора внеклассной и внешкольной работы интерната – до многолетнего директора одной областной педагогической структуры, неплохо, правда?
Именно эта зрелая прелестница пожалела меня и молвила заветное словечко, с помощью которого можно всегда установить дисциплину:
– Чего ты с ними церемонишься, – сказала она, – бей по рылу – шелковыми станут, ты же мужчина!
И я послушал ее и дал раз, другой и третий – а четвертого уже не понадобилось: все у меня волшебным образом переменилось. Проблемы моей, как не бывало!
Теперь каждое слово воспитателя звучало весьма и весьма авторитетно: стоило только повысить голос – дети враз умолкали и лишь привычно втягивали головы в плечи.
Почувствовав себя настоящим учителем, я, естественно, не преминул поделиться своими педагогическими находками с мамочкой. Лучше бы я, бедняга, этого не делал… Сказать, что мои новые успехи не сильно ее порадовали – ничего не сказать вовсе!
Боже мой, как она на меня кричала, как безудержно рыдала – и даже пыталась ударить…
– Ты, ты – учитель? – всхлипывала она от душивших ее слез, да ты – законченный негодяй, ты – изверг, мерзавец! Чем ты гордишься – бить беззащитных детей, поднимать руку на слабых, на тех, кого жизнь и так наказала! И это мой сын?! Кого же я, несчастная, воспитала!
В общем, тем вечером мамочкой был вынесен окончательный и не подлежащий обжалованию вердикт: из учебного заведения, где я показал свое истинное лицо – немедленно уйти. Дадут после института направление в село – ехать, как и тысячи других выпускников, что будет, то будет. И главное: никогда и ни под каким предлогом детей впредь не бить! А если опять зачешутся руки, уйти из школы раз и навсегда, – такую вот клятву заставила дать меня мама.
С тех пор прошло много лет. Все эти годы я работал в школе, в моем активе свыше тридцати пяти первых сентябрей и столько последних звонков, что даже боюсь, чтобы они вдруг не слились в памяти в один нескончаемо долгий…
А клятву, данную тогда маме, я все же сдержал. Пусть, почти – но сдержал! Спасибо тебе, родная. И извини за слово «почти»…
