Литературный процесс

 

«Крыса», впоследствии превратившаяся в «Опоссума», — была моим первым рассказом. Вернувшись из армии, я написал их еще два-три и, будучи нетерпеливым молодым человеком, 

сразу начал ходить по редакциям. От меня шарахались, но я был не только нетерпеливый — я был еще и жутко упрямый. Я писал всё новые тексты и, как подметные письма, оставлял 

их на столах редакций. Начавши с «Юности» и «Нового мира», в желаньи славы и добра я быстро докатился до «Искателя» и «Сельской молодежи».

 

Литконсультанты, как от преждевременных родов, берегли меня от ранних публикаций, за что задним числом я им очень благодарен. Но тогда, в середине восьмидесятых, при 

получении очередного «отлупа» только напитывался тайной злобой.

 

Рецензии, надо признать, я получал иногда совершенно немыслимые. «Вызывает раздражение финал, в котором герой противен», — сообщал один специалист по литературе. Другой (в 

этой же связи) прямо просил меня ничего больше не писать. Третий (году эдак в восемьдесят четвертом) сетовал на невысокий уровень авторских обобщений.

 

За высокий уровень обобщений в том году я бы уехал в Мордовию, лет на пять.

 

Консультант Боброва, обратив внимание на непривлекательность героя моего рассказа, нашла выход из положения — и посоветовала сделать героем кого-нибудь посимпатичнее, прямо 

указав на эпизодического персонажа из моего же рассказа.

 

Гораздо позднее я узнал об отзыве Николая Первого на «Героя нашего времени» — и был поражен сходством рекомендаций: государь император прямо советовал молодому литератору 

не морочить себе голову Печориным, а взять в герои, ко всеобщему удовольствию, Максима Максимыча…

 

Я, конечно, не Лермонтов, да и Боброва не Романов, но все равно приятно.

 

Дивные мне встречались редактора! Иногда казалось, их выводят в специальных питомниках. В каком-то смысле, впрочем, так оно и было: некоего товарища Свиридова, например, 

партия бросила на пост заместителя главного редактора журнала «Крокодил» непосредственно из системы МВД.

 

Ко времени нашего знакомства этот сумрачный здоровяк числился автором восьми книг, но, по моим наблюдениям, читал с трудом. Вообще система МВД наложила на его интеллект 

неизгладимый отпечаток.

 

Иногда, впрочем, на тов. Свиридова нападали гуманитарные настроения.

 

— Заведу собаку, — сообщил он как-то, зайдя в отдел. — Пса. Настоящий друг. Придешь домой — он тебе рад, хвостом виляет… Настоящий друг!

 

— А если укусит? — уточнил подчиненный.

 

— Убью… — без секунды раздумья ответил крупный литератор.

 

Когда на «планерке», при обсуждении одного стихотворения, я упомянул ассонансную рифму, тов. Свиридов прямо попросил меня не умничать.

 

Но не одним МВД жива была советская литература — юного Мишу Ляшенко на редакторскую тропу отрядил комсомол. Пользы от этого была прорва. Например, однажды Миша взялся 

отредактировать мой афоризм.

 

Первоначально нехитрое изделие это выглядело так: «Окурок — это сигарета с богатым жизненным опытом». Миша пообещал фразу «довести» и слово свое сдержал. «Доведенная» за 

полчаса литературного труда, фраза приобрела следующий вид: «Окурок — это сигарета, видавшая виды». Объяснять комсомольцу, чем парадокс отличается от описи, я не стал и 

попросту сбежал из редакции, пока это не опубликовали под моей фамилией…

 

Тут следует заметить, что дело происходило не в «Сельской молодежи» (бог ей судья, этой молодежи), а в «Литературной газете», в знаменитом некогда «Клубе 12 стульев».

 

Сик транзит глория мунди.