Автор Эзра Ховкин

И ЙОСЕФ-МОРДЕХАЙ ОТВЕТИЛ…

   Однажды по какому-то поводу в гостях у бабушки мальчика собрались дядья, тетки и другая родня. Стол был украшен пирогами, штруделями, кугелем и прочей печеной красотой. Ждали самовара. Йосеф-Ицхак играл в углу с двоюродным братом, на два года его старше.

   Вдруг все гости встали – в комнату вошел отец мальчика, Ребе… Но мальчишки, они порой бывают вредные и никого не боятся. Двоюродный брат прошептал:

   – Смотри, как бы отец не наказал тебя… Я ведь расскажу, что ты без брахи съел пирожок, который дала тебе моя мама…

   Мнением отца Йосеф-Ицхак дорожил больше всего на свете. Он ответил, побледнев:

   – Я сказал браху, а ты – нет! И Йосеф-Мордехай, прислужник, слышал, как я сказал! А ты – если ты скажешь про меня такое, то будешь лжец и доносчик!

   – Все равно мне поверят, – сказал брат. – А если будет надо, я поклянусь… И тебя накажут!

   Мальчик минуту не знал, что сказать. Потом воскликнул:

   – Мой отец – цадик! Он и так знает правду!

   Йосеф-Ицхак бросился искать старого прислужника, который подтвердил: “Да, я слышал, как ты сказал благословение – громко, как полагается…”

   Мальчик подбежал к брату, крича, правда, вполголоса:

   – Правда со мной! Правда со мной! И Йосеф-Мордехай сказал “Омейн” на мою браху, и я тебя не боюсь! Мой отец – хасид, мой отец – цадик, и я буду цадик, а ты что? На два года старше меня и не захотел сказать браху, как гой… А я сказал, и Йосеф-Мордехай ответил “Омейн”, вот!

   ВОТ ТАК ОТЕЦ ЖАЛЕЕТ

   Еловые ветки вместо потолка. Праздник Суккот. Евреи сидят в сукке, и мальчик среди них. Его отец – во главе стола. Холодно. Чистое ночное небо над головой, мелкие снежинки падают редко. Входит мама, чтобы забрать Йосефа-Ицхака. Отец говорит:

   – Ничего страшного, пусть остается.

   – Холодно, он может простудиться, – то ли возражает, то ли предостерегает мать.

   – Кто сидит с хасидами, тому не холодно, – отвечает рабби Шолом-Довбер. – Даже если заснет здесь, ему будет тепло, и этого тепла ему хватит до конца дней.

   Но мама помнит свою роль, свою службу. Голосом, дрожащим от волнения, она осмеливается упрекнуть отца в присутствии хасидов:

   – Послушай, ведь говорится: “Как жалеет отец сыновей своих…” Не сказано “как жалеет мать”, верно? Значит, отец тоже обязан проявлять жалость…

   – Правильно, – соглашается Ребе. – Вот так он и жалеет сына, вот это и называется жалеть…

   Йосеф-Ицхак остается за столом. Звучат нигуним, люди слушают отца, люди делают лехаим. Мальчик просыпается утром. Два хасида, реб Ханох-Гендель и реб Шмуэль-Борух, продолжают петь. Какая работа им, какое утро?.. Они тащат в тесный, потный, набитый суетой день прохладное, тканное звездами полотно хасидской ночи…

   Мальчик еще мал, но кое-что понимает. Во-первых, среди хасидов тепло. Во-вторых, они не считаются с границами, будь то границы дня или другие.

   Спала ли мама в эту ночь – тоже вопрос.

   МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

   Мальчику тогда было лет шесть. Отец как-то подозвал его и попросил сказать благословение на цицит. Сын ответил:

   – Я уже говорил сегодня благословение.

   – И все-таки скажи снова.

   – Не скажу.

   Отец дал ему легкую пощечину, первый и последний раз в жизни. Мальчик всхлипнул и прошептал, правда, довольно твердо:

   – Если нужно сказать браху перед Всевышним, так я уже сказал. А если ты хочешь, чтобы сказали браху перед тобой… Отец сказал:

   – Мы говорим браху, потому что Всевышний приказал это делать. А отцу велено следить за тем, как сын выполняет эти приказы. Поэтому, если отец говорит, нужно слушать…

   Разговор был мужской, короткий. Йосеф-Ицхак его запомнил.

   НА “ОЭЛЕ”

   Мальчик сидит в своей комнате и читает Псалмы. Ученье не идет ему в голову, потому что отец серьезно болен. Родные говорят – высокая температура, жар. У врачей озабоченные лица, у мамы с бабушкой красные от слез веки. Йосефу-Ицхаку страшно. Он уже терял отца на два года, когда Ребе Шолом-Довбер уезжал лечиться за границу, и теперь он боится потерять его совсем. Все ждут, что вот-вот начнется кризис, перелом в ходе болезни. Мальчик вместе со всеми. Это ожидание убивает.

   В раннюю рань, на исходе ночи, Йосеф-Ицхак, не сказав никому ни слова, выходит из дома и, петляя среди сугробов, стучит в дверь своего дальнего родственника, реб Залмана. Тот присматривал за оэлем -склепом, где были похоронены два предыдущих главы ХАБАДа: Ребе Цемах-Цедек и Ребе Шмуэль. Мальчик просит, чтобы реб Залман немедленно открыл ему оэль: он должен молиться у могил деда и прадеда о выздоровлении отца.

   Тот сразу соглашается. Они выходят за пределы местечка и через снежную целину пробираются к кладбищу. Реб Залман стар и невысок ростом, но шаги его широки, движения полны силы. Мальчик еле поспевает за ним, поминутно оступаясь.

   Наконец показался оэль. Еще прежде, чем мальчик переступает порог, из его глаз начинают литься слезы. Он входит в помещение, где стоит глушащая, многозначная тишина, где лежит тонкое одеяло снега, пробившегося через щели в крыше и припорошившего две плиты.

   Мальчик шепчет, что его отец болен, что его отец, хасид и праведник, никак не может выздороветь. Он просит, чтобы святые души предков тоже просили за отца перед престолом Всевышнего. Он хочет, чтобы отец все время находился рядом с ним, чтобы он помог сыну стать евреем простым душою и цельным.

   В горле комок, рыдания сотрясают плечи. Реб Залман, который тоже плачет, уводит, наконец, мальчика из оэля.

   Уже заря. Крестьяне на санях и торговцы спешат на рыночную площадь местечка. Реб Залман шагает очень быстро, не обращая внимания на усталость мальчика. Их обоих волнует один и тот же вопрос: был ли у больного кризис и как он закончился… Им навстречу идут хасиды, реб Хаим-Меир и реб Авраам-Дан. Завидев мальчика, они еще издали кричат:

   – Благословение Всевышнему! Кризис миновал!

   Гора с плеч…

   Войдя в дом, Йосеф-Ицхак видит врачей: еврея Брауде – знаменитость из Харькова – и старого поляка Богородского, который в свое время был учеником знаменитого Гейбенталя. Они тоже подтверждают: кризис закончился благополучно. Мальчик хочет войти к отцу, но его не пускают.

   Зашел справиться о здоровье Ребе учитель мальчика, реб Нисан. Мальчик по секрету рассказывает ему об утренней прогулке и спрашивает, что еще можно сделать, чтобы отец поскорее выздоровел. Реб Нисан говорит:

   – Это хорошо, что ты ходил молиться на оэль. Теперь скажи, ты уже напился чаю?

   – Еще нет.

   – Так вот, не ешь и не пей ничего, постись весь день. Ступай в синагогу, помолись, а потом я научу тебя, что нужно делать…

   Вечером, часов около шести, врачи вновь собрались у постели отца, а потом вышли, объявив, что жара больше нет, болезнь идет на убыль. Но, конечно, режим, покой, поменьше движения – ну что еще советовали в те добрые времена…

   Йосеф-Ицхак вновь захотел пойти на оэль, известить души лежащих там праведников, что их заступничество помогло, опасность миновала. Но он постеснялся вновь беспокоить на ночь глядя смотрителя реб Залмана. Впрочем, дед и прадед, наверное, знают…

   Врач Брауде уселся пить чай с Богородским, щедро налившим в стакан мед со сливками, которые очень любил. В прихожей, во дворе – повсюду толпилось много народу, и лица людей сияли. Даже старый прислужник Йосеф-Мордехай, который вечно ворчал на всех, сегодня был тих, благостен, ни капли гнева. Ребе выздоровел!