Блестящий дебют

 

Впрочем, вышеописанный комсомольско-милицейский фон был все-таки именно фоном, на котором еще очевиднее выделялись профессионалы. Несколько добрых людей из толстых журналов 

всячески поддерживали мою веру в то, что я имею некоторое право марать бумагу.

 

Меня «давали читать наверх», амортизировали отказы, говорили слова ободрения, предлагали приносить еще тексты. Я приносил, приносил и доприносился: один добрый человек 

пристроил в журнал «Искатель» мой довольно крупноформатный рассказ.

 

И вот, представьте себе, через какое-то время я обнаруживаю, что «Искателя» с моим рассказом в киосках нет! Предыдущие номера есть, последующие — есть, а тот, где 

дебютировал я, как корова языком слизала! И киоскерши говорят: что вы, его уж давно нет, все спрашивают именно этот номер…

 

Я задыхался от сердцебиения: первая публикация — и сразу такой успех!

 

Есть такое понятие: проснуться знаменитым. Я несколько дней подряд знаменитым засыпал. А через неделю, совершенно случайно, узнал: именно в этом номере «Искателя», впервые 

в Советском Союзе, был напечатан роман классика английского детектива Хедли Чейза…

 

Из-за чего и случился ажиотаж.

 

Можно так поступать с человеком, я вас спрашиваю?

 

«Все только начинается…»

 

Существо всеядное, я чего только не писал; даже, наглец, переводил Шекспира (штук десять сонетов, как с куста!); наконец, по примеру Александра Иванова, очень популярного в 

те годы, втравился в стихотворный фельетон.

 

Именно такого рода мой текст впервые и напечатали в «Литературке».

 

Дело было в феврале 1984 года. Я открыл газету — и увидел свою фамилию, набранную типографским шрифтом. Я закрыл газету, переждал сердцебиение и открыл ее снова. Фамилия 

была на месте! Этот фокус в тот день я проделал еще несколько раз: никак не мог нарадоваться.

 

Потом я ехал в метро — и ежели видел у кого в руках «Литературку» (в те годы ее еще читали), то старался понять, не ту ли самую полосу изучает пассажир. Если да — начинал 

ревниво всматриваться в лицо… И горе было этому человеку, если он не смеялся!

 

Первый успех страшно меня ободрил, и вскоре я затоварил «Клуб 12 стульев» своими текстами по настольные лампы, продолжая наращивать объемы. Из счастливого стахановского 

состояния меня вывел заведующий «шестнадцатой полосой» Павел Хмара: однажды он тактично обратил мое внимание на то, что мои «пародии» по силе комизма не выдерживают 

конкуренции с оригиналом.

 

Возразить было нечего: обитатели родимых парнасов от чистого сердца писали иногда такое, что переплюнуть это было невозможно.

 

И тогда я принес Хмаре уже не пародию, а практически заявление в суд.

 

История этого сюжета такова. Роясь, по выражению поэта, «в окаменевшем говне» советских литературных журналов, я обнаружил в одном из них опус Сергея Михалкова. Опус 

назывался «Советы начинающему поэту». Я прочел эти советы и испытал чувство, пережитое Оста-пом Бендером наутро после того, как вслед за Пушкиным он написал «Я помню чудное 

мгновенье». Я понял, что где-то уже читал что-то очень похожее по содержанию — правда, гораздо более изящное по форме.

 

И вспомнил где. И достал с полки томик Библиотеки Всемирной Литературы. И принес в «ЛГ» «Два документа и элегию».

 

«Документ №1.

 

Раймон Кено, перевод Мих.Кудинова

 

ИСКУССТВО ПОЭЗИИ

 

Возьмите слово за основу

И на огонь поставьте слово,

Возьмите мудрости щепоть,

Наивности большой ломоть,

Немного звезд, немножко перца,

Кусок трепещущего сердца

И на конфорке мастерства

Прокипятите раз, и два,

И много, много раз все это.

Теперь — пишите!

Но сперва

Родитесь все-таки поэтом.

 

Документ №2

 

Сергей Михалков

 

СОВЕТ НАЧИНАЮЩЕМУ ПОЭТУ

 

Как мне помочь своим советом

Тому, кто хочет стать поэтом?

Чтоб написать стихотворенье,

Помножь желанье на терпенье…

 

В целях экономии места опускаю несколько строф пыльных банальностей, следовавших в столбик вслед за первой. Заканчивалось стихотворение так:

 

Вот мой совет. Но и при этом

Сперва, мой друг, родись Поэтом!

 

Элегия (уже моего производства) звучала так:

 

Лысеют бывшие ребята,

Бурьяном зарастает сквер,

А дядя Степа — плагиатор,

Хоть в прошлом — милиционер…

 

Хмара прочитал это и сказал: — Замечательно.

 

И вернул мне листок. Я спросил: как насчет того, чтобы это напечатать? Павел Феликсович посмотрел на меня, как на тяжелобольного, и сказал:

 

— Виктор! Это Михалков. Я сказал: ну и что?

 

Хмара посмотрел на меня так, как будто я только что, на его глазах, с рожками на плоской голове, вышел из летающей тарелки.

 

— Вы молодой человек, — сказал наконец Павел Феликсович, — у вас всё только начинается…

 

Сказавши это, Хмара замолчал, но я почему-то понял его так, что, если произведение будет напечатано, у меня всё может тут же и закончиться. Скорее всего, он был прав.

 

Впрочем, с высоты нынешнего знания о советской литературе, замечу, что обвинение в плагиате было некорректным: гимнописец, скорее всего, не читал ни Раймона Кено, ни 

собственный текст в «Авроре». Сварганил все это по-тихому какой-нибудь литературный негр с михалковских плантаций, — так что, как говорится у юристов, обвинение нуждается в 

переквалификации.

 

А в общем, конечно, я нарывался — и не исключено, что нарвался бы, но тут случилась перестройка. Яд, накопленный мною к двадцати восьми годам, понадобился аптекам, и меня 

начали помаленьку публиковать.