Автор Эзра Ховкин

   

   ПОВАДКИ “ЕВРЕЙСКОГО КНЯЗЯ”

   1900-й год. Чиновники, полицейские, царские министры и антисемитские газеты “Новое время” и “Московский листок” усердно борются с “эпидемией зубных врачей”, которая угрожает спокойствию России. Если вкратце: далеко не все евреи могли на длительный срок покинуть черту оседлости и обосноваться в “глубинной” России. Давалось это право отставным солдатам, выпускникам университетов, финансовым китам. А также некоторым другим прослойкам, например, стекольщикам, зубным врачам.

   Вот так и началось тогдашнее “дело врачей”. Многие коммерсанты покупали себе диплом зубного врача и, прикрываясь им от въедливых расспросов, занимались куплей-продажей. Но раз или два вышла осечка. Приходили люди, спрашивали: “Можешь поставить коронку, вырвать зуб?” А наш коммерсант мотал головой, углубившись в тетрадь, где сводил пуды с рублями…

   Русь забила тревогу, Русь закричала: “Жид идет!” Кстати, так называлась статья, напечатанная в свое время в журнале “Гражданин”.

   Полетели белыми голубями доносы, а обернулись они солидными циркулярами и предписаниями. Скребя углы парадных тупыми тяжелыми саблями, полицейские ринулись хватать фальшивых зубодеров. В Москве, Костроме, Смоленске, Нижнем Новгороде было арестовано около ста человек. Их держали под замком, на имущество был наложен арест, что грозило обернуться тысячными убытками.

   И тут оказалось, что русское еврейство не хочет этого терпеть, что оно намерено вмешаться. Нанять лучших адвокатов, беседовать с министрами, да и “подмаслить”, наконец. Ласковым этим русским словом называлась взятка.

   Как камушек в сапоге, который не дает идти быстро, имелось одно “но”: эти люди, арестованные, – все-таки были обманщиками… Это было так несвоевременно: ведь антисемиты лают по каждому поводу, а чиновники рады любой зацепке, чтобы издать еще одно “временное правило”, вводящее новый заслон и обрекающее евреев на еще большую нищету.

   Чтобы повлиять на ход событий, Йосеф-Ицхак по приказу отца отправился в Петербург к влиятельным евреям, которые “вращались в сферах” и могли помочь ему повидать некоторых министров.

   Цель, которую поставил отец, звучала просто: нужно добиться, чтобы до начала суда заключенных освободили, чтобы они вернулись в семьи и смогли восстановить или хотя бы без больших убытков закруглить свои дела…

   Йосеф-Ицхак, молодой мудрец, руководитель ешивы, был приучен выполнять поручения отца просто, как солдат. И все же, любуясь непроглядной русской ночью из окна вагона, он спрашивал себя, что может он, человек Торы, добавить к практической сметке и колоссальному влиянию “еврейских князей”, живших в столице…

   Он получил ответ на этот вопрос в доме Элиэзера Полякова, банкира и промышленника, сколотившего состояние на строительных подрядах во время железнодорожной лихорадки шестидесятых годов. Гость из Любавичей говорил с хозяином о том, как можно облегчить участь арестованных. Тут доложила горничная, что явился с визитом П.М.Мельников, важный чиновник, с которым, кстати, Йосеф-Ицхак уже встречался в официальных кабинетах несколько раз.

   На сей раз чиновник был “не при должности” и держался по-домашнему, на горе всем. Прямо с порога он начал:

   – Вы только посмотрите, Лазарь Соломонович, что вытворяют ваши евреи! Фальшивые справки, поддельные свидетельства – идут на все, чтобы пролезть, протолкнуться! Как будто нет законов, нет морали… Горько мне и стыдно, дорогой друг, что вы принадлежите к этому племени! Я считаю, что каждый честный еврей должен немедленно креститься, чтобы отделить себя от этих червяков и ублюдков! Не взыщите, но я бы собрал всю эту банду жуликов, завернул бы в страницы Талмуда и поджег!

   Йосеф-Ицхак почуствовал, что кипит от гнева. Он взглянул на хозяина дома. Элиэзер бен Шломо Поляков, руководитель четырех коммерческих и двух земельных банков, владелец мануфактур и торговых компаний, персидский консул, получивший от царя потомственное дворянство, молчал, как бродячий торговец, на которого лает городовой.

   И Йосеф-Ицхак понял, что “еврейский князь” умен и ловок, если дело касается его жизненного пути: как заработать первую тысячу или первый миллион или как найти дочкам хороших женихов, как славный особняк построить… Но если речь идет о еврействе, о евреях – тут наш князь нерешителен и робок, как лесная лань. Почему? Вся душа на другое ушла, разлетелась, как поезда, идущие в разных направлениях…

   Это подумалось потом. А в тот момент сын Ребе закричал на министра:

   – Жечь нас с Талмудом? А с кого вы будете драть ваши налоги? С тысячи еврейских купцов вы стрижете по десять миллионов в год в царскую казну! Простите, господин Поляков, что я не могу в вашем доме сказать этому господину с золотыми форменными пуговицами все, что есть у меня на душе…

   Так сорвался Йосеф-Ицхак во время своей дипломатической миссии. Впрочем, встреча была частной, домашней, так сказать, и дурных последствий не имела.

   РАЗНИЦА В ОДНУ БУКВУ

   Большевики мало что придумали сами. Они лишь обновили старые методы. Например, ночные обыски. Царская полиция искала беспаспортных, крамолу, а также евреев, не имевших права покидать черту оседлости. А они, представьте, покидали и приезжали в Москву, например, по разным торговым делам. Если ловили “на горячем”, т.е. без нужного разрешения, приходилось тут же выкладывать взятку в размере от трех до десяти рублей, а то и больше.

   Жил в белокаменной промышленник реб Лейзер Гинзбург (не путать с бароном Гинцбургом, который писался через “ц” и был много богаче). Этот реб Лейзер очень переживал за братьев своих, которых полиция гоняла по городу, и в своем большом доме устроил для евреев нечто вроде гостиницы. Реб Лейзер настаивал, чтобы гости питались у него, а чтобы никто не сомневался в кашерности пищи, он платил сведущему в Галахе еврею, чтобы тот надзирал за его кухней.

   Также платил он полицейским – от околоточного до полицмейстера, – чтобы не ломились к нему ночью с обыском, а если нельзя иначе, то чтобы предупреждали заранее. Давал он им за это в общей сложности триста рублей каждый месяц. Сумма по тем временам очень внушительная.

   С гостей же своих не брал ни копейки.

   Прямо как Авраам, отец наш.

   Нет, конечно, ничего нового под солнцем, но когда оно светит, на душе тепло.

   ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО “ЗУБНЫМ ВРАЧАМ”

   Когда Йосеф-Ицхак рассказал отцу о случайной встрече в доме Полякова и о том, что ему довелось услышать, Ребе Шолом-Довбер заметил озабоченно:

   – Эти разговоры могут обернуться погромами…

   И он решил сам поехать в Москву подбодрить “глаза общины”, то есть самых известных и богатых евреев, чтобы не жмурились и не пугались. Этим делу не поможешь.

   Йосеф-Ицхак сопровождал отца и присутствовал на совещании, где собрались “самые-самые” – банкиры, хозяева железных дорог, владельцы золотых приисков и прочие. Один за другим они стали рассказывать, что толкуют о деле “зубных врачей” в высших сферах. Вывод был неутешительный: евреев из черты оседлости считают жульем, которому доверять нельзя, а общие дела с ними иметь позорно. Да и как иначе скажешь – ведь все арестованные жили по фальшивым документам. И не только они, но и весь наш народ оказался запачканным…

   Общий вывод был таков: не спешить, не высовываться, ждать суда. Пусть адвокаты медом своих речей попытаются растопить сердца присяжных.

   Йосеф-Ицхак посмотрел на отца. Ребе был бледен как полотно.

   Глаза его метали молнии. Неожиданно он встал и заговорил совсем не грозно, а чарующе и ласково, голосом, идущим из глубины души:

   “Братья, всем известно, что вы преданы своему народу и готовы разделить его судьбу. Всем известно, как глубоко сочувствуете вы тяжелой доле народа нашего в черте оседлости и ищете, как помочь тем, кто сейчас арестован. И про себя я скажу: их горе – это мое горе… Тяжело мне говорить то, что я сейчас скажу, но и молчать нету сил… Горько мне за тех, кто за решеткой, но еще более горько думать о вас, сидящих в этой комнате. Вы не знаете или позабыли, как живется евреям в черте оседлости, и поэтому повторяете любую ложь, которую распространяют наши враги..

   Фальшивые документы, говорите вы? Так что же, те, кто их достал, грабители или воры? Они не сделали ничего такого, что угрожало бы жителям этой страны или хоть в чем-то им мешало… В своих “зубных кабинетах” они вели торговые переговоры, нанимали, покупали – это что, преступление? Им устроили экзамен и выяснилось, что они не умеют лечить зубы. Что ж, человек может позабыть любую науку и эту тоже.

   Но даже если правда все, что о них говорят, разве это повод, чтобы бросать людей за решетку, высылать их родных, накладывать арест на их имущество?! Неужели рассуждения чиновников-людоедов и вся ложь и грязь, которую они льют на наш народ, это причина, чтобы ваши сердца, сердца лучших людей общины, дрожали от страха?! Мне не так больно за арестованных, как больно сейчас за вас…”

   Денис Давыдов в своих записках рассказывает, как во время сражения один из его конников повернул назад. Он крикнул ему: “Стыдно, улан!” И тот, опомнившись, помчался на врага. Нечто подобное произошло и сейчас. “Глаза общины” опомнились. Тут же порешили, что Поляков, Хейшин, Высоцкий немедленно начнут добиваться освобождения подозреваемых из-под стражи, и остальные тоже не будут сидеть сложа руки.

   Участники совещания прощались с Ребе Шоломом-Довбером очень тепло. С чего бы, ведь они услышали такие резкие слова, каких давно не приходилось им слышать… Может, дело в том, что Ребе назвал их “братьями”. Русские генералы и статские советники, с которыми “глаза общины” раскланивались на благотворительных вечерах, такого обращения к еврею не знали. О “братстве”, правда, в последнее время говорили много и со сцены, и на демонстрациях. Но когда Ребе говорит “братья” – это звучит по-другому. Ты чувствуешь, что живешь…

Хабадская сказка

   Сон в зимнюю ночь

   Царь Николай I очень любил парады, смотры, учения. Чтобы штыки блестели, пуговицы сверкали, а ветер дул строго по инструкции – в сторону Зимнего дворца. Однажды, переодевшись простым чиновником, зашел царь в трактир посмотреть, как готовятся солдаты одного из его полков к завтрашнему смотру.

   И увидел он, что тот, кто в силах, пьет стоя, а тот, кто уже не может стоять, пьет сидя, а тот, кто уже не может сидеть – тот лежит, но тоже пьет. Совсем не ожидал царь увидеть такое безобразие. Он-то думал, что солдаты закусывают чай кренделями да проверяют, у кого пуговицы лучше начищены, а вот поди же…

   Тут запел звонко рожок, сигнал к отбою. Встрепенулся военный народ. Тот, кто стоял, тот сел, тот, кто сидел, тот упал. А совсем лежачие вдруг ожили и поползли к военному лагерю прямо по снегу, не разбирая, где канава, а где куст. Да и остальные за ними. Царю это понравилось: все же долг помнят. Пошел он следом и убедился, что до лагеря, конечно, никто не добрался. Один заснул здесь, другой там. А того солдата, который ближе всех дополз до лагеря, царь отметил особым знаком.

   Назавтра, конечно, протрезвели, пряжечки-фуражечки почистили, усы кверху, стоят перед царем орлами. Царь ходит между рядами, вглядывается придирчиво. Вот нашел, наконец, того солдата. Смотрит на него царь Николай, как змея, и спрашивает:

   – А ты, братец, где вчера был? И что пил? И сколько? Видит солдат – царю все известно. Охнул, крякнул, но теряться нельзя, и поэтому бодро рапортует:

   – Ваше императорское величество! Чистая правда: надрался я вчера. Но ведь я ближе всех дополз до лагеря, почти у самых ворот меня сморило…

   Царь ответил:

   – Это верно, это так. И за это можно бы и похвалить тебя. Но когда ты, сокол, заснул, то головой лежал в сторону трактира! Вон куда тебя сердце зовет, а мне нужны солдаты, которые за меня всей душой…

   Мораль? Не так важно, больше еврей знает или меньше. Важно, куда у него повернута голова.