Автор Эзра Ховкин

   “ЗДЕСЬ КЕРЗОНА НЕСЛИ НА ШТЫКАХ.”

   Для любителя истории Булгаков-журналист еще интереснее, пожалуй, чем прозаик. Сын преподавателя духовной семинарии сотрудничал в советской, но, правда, тогда еще не сталинской прессе. Его репортажи просто и без претензий передают атмосферу странных двадцатых годов. Этот отрывок описывает демонстрацию, связанную с убийством в Польше советского посла В.Воровского и с ультиматумом английского премьера лорда Керзона, который тот направил Советам. Большевики ждали войны и боялись ее, и махали кулаками, что явствует из репортажа.

   “…В два часа дня Тверскую уже нельзя было пересечь. Непрерывным потоком, сколько хватал глаз, катилась медленно людская лента, а над ней шел лес плакатов и знамен. Масса старых знакомых, октябрьских и майских, но среди них мельком новые, с изумительной быстротой изготовленные, с надписями весьма многозначительными. Проплыл черный траурный плакат “Убийство Воровского -смертный час европейской буржуазии”. Потом красный “Не шутите с огнем, господин Керзон. Порох держим сухим”.

   Поток густел, густел, стало трудно пробираться вперед по краю тротуара. Магазины закрылись, задернули решетками двери. С балконов, с подоконников глядели сотни голов. Хотел уйти в переулок, чтобы окольным путем выйти на Страстную площадь, но в Мамонтовском безнадежно застряли ломовики, две машины и извозчики. Решил катиться по течению. Над толпой проплыл грузовик-колесница. Лорд Керзон в цилиндре, с раскрашенным багровым лицом, в помятом фраке, ехал стоя. В руках он держал веревочные цепи, накинутые на шею восточным людям в пестрых халатах, и погонял их бичом. В толпе сверлил пронзительный свист. Комсомольцы пели хором:

   Пиши, Керзон, но знай ответ:

   Бумага стерпит, а мы нет!

   На Страстной площади навстречу покатился второй поток. Шли красноармейцы рядами без оружия. Комсомольцы кричали им по складам:

   – Да здрав-ству-ет Крас-на-я ар-ми-я!!

   Милиционер ухитрился на несколько секунд прорвать реку и пропустил по бульвару два автомобиля и кабриолет. Потом ломовикам хрипло кричал:

   – В объезд!

   Лента хлынула на Тверскую и поплыла вниз. Из переулка вынырнул знакомый спекулянт, посмотрел: знамена, многозначительно хмыкнул и сказал:

   – Не нравится мне это что-то… Впрочем, у меня грыжа.

   Толпа его затерла за угол, и он исчез.

   В Совете окна были открыты, балкон забит людьми. Трубы в потоке играли “Интернационал”, Керзон, покачиваясь, ехал над головами. С балкона кричали по-английски и по-русски:

   – Долой Керзона!

   А напротив на балкончике под обелиском свободы Маяковский, раскрыв свой чудовищный квадратный рот, бухал над толпой надтреснутым басом: …британский лев вой! Ле-вой! Ле-вой!

   – Ле-вой! Ле-вой! – отвечала ему толпа. Из Столешникова выкатывалась новая лента, загибала к обелиску. Толпа звала Маяковского. Он вырос опять на балкончике и загремел:

   – Вы слышали, товарищи, звон, да не знаете, кто такой лорд Керзон! И стал объяснять:

   – Из-под маски вежливого лорда глядит клыкастое лицо!… Когда убивали бакинских коммунистов…

   Опять загрохотали трубы у Совета. Тонкие женские голоса пели:

   – Вставай, проклятьем заклейменный!

   Маяковский все выбрасывал тяжелые, как булыжники, слова, у подножия памятника кипело, как в муравейнике, и чей-то голос с балкона прорезал шум:

   – В отставку Керзона!

   В Охотном во всю ширину шли бесконечные ряды, и видно было, что Театральная площадь залита народом сплошь. У Иверской трепетно и тревожно колыхались огоньки на свечках и припадали к иконе с тяжкими вздохами четыре старушки, а мимо Иверской через оба пролета Вознесенских ворот бурно сыпали ряды. Медные трубы играли марши. Здесь Керзона несли на штыках, сзади бежал рабочий и бил его лопатой по голове. Голова в скомканном цилиндре моталась беспомощно в разные стороны. За Керзоном из пролета выехал джентльмен с доской на груди: “Нота”, затем гигантский картонный кукиш с надписью: “А вот наш ответ”.

   По Никольской удалось проскочить, но в Третьяковском опять хлынул навстречу поток. Тут Керзон мотался на веревке на шесте. Его били головой о мостовую. По Театральному проезду в людских волнах катились виселицы с деревянными скелетами и надписями: “Вот плоды политики Керзона”. Лакированные машины застряли у поворота на Неглинный в гуще народа, а на Театральной площади было сплошное море. Ничего подобного в Москве я не видал даже в октябрьские дни. Несколько минут пришлось нырять в рядах и закипающих водоворотах, пока удалось пересечь ленту юных пионеров с флажками, затем серую стену красноармейцев и выбраться на забитый тротуар у Центральных бань. На Неглинном было свободно. Трамваи всех номеров, спутав маршруты, поспешно уходили по Неглинному…”

   Как видно из репортажа, советские люди, немного ополоумев, издевались над чучелом лорда Керзона. В подвалах ГПУ творились дела по-страшнее: палачи расстреливали заложников, мстя неповинным людям за убийство советского посла. Пресса не заостряла на этом внимания.