Автор Эзра Ховкин

Город человека

   ТАКЖЕ БЕРЕЖНО И ТРЕПЕТНО

   Сказали наши мудрецы: “Цель мудрости – это раскаяние и добрые дела”. Мудрость – это Тора, и тот, кто ее учит, имеет право называться мудрецом, потому что именно он прикасается к источнику настоящей мудрости.

   Усилия еврея должны быть направлены на то, чтобы приглядывать самому за собой. Так любящий отец следит за своим сыном и знает все его достоинства и недостатки. Поскольку любовь отца к сыну истинная, он тратит себя всего, чтобы наделить сына настоящей силой. Для этого он нанимает сыну лучших учителей Торы и подыскивает ему такое место учебы, где мальчик может исправить свои недостатки и раскрыть в душе страх перед Небом и раскрыть себя в Торе.

   Так же бережно и трепетно нужно относиться к самому себе, проверяя каждое свое действие, слово и мысль. И те из них, которые нехороши, требуют раскаяния.

   Это и значит – быть мудрецом.

   НА ГЛУБИНЕ

   (ПРЕДИСЛОВИЕ В СЕРЕДИНЕ КНИГИ)

   После того, как власть рабочих, крестьян и дураков утвердилась на шестой части земного шара, в еврействе начались изменения. Вперед полезли энтузиасты румяные, а также любители съестного. При этом три главных линии, по которым проявляет себя еврейская душа в этом мире, – Тора, Молитва, Благотворительность – оказались под запретом. Вихрь революции завязал их узлом, как железнодорожные рельсы после землетрясения. Тот, кто пытался этот узел развязать, рисковал иногда свободой, иногда головой. В лучшем случае, ему светила судьба бродяги, лунатика, чудака без крыши. И были люди, которые шли на это. Они по этому пути шли.

   Двигаясь так, то есть молясь Творцу, соблюдая Его Закон и помогая другим беднякам, они автоматически попадали в разряд врагов советской власти и, не нарушая почти ни одного из тогдашних законов, становились кандидатами на скорый арест. А это заставляло жить таясь, в подполье. Автор этих строк помнит, как намного позднее, в начале восьмидесятых годов, переговариваясь по прослушиваемым КГБ телефонам, один приятель говорил другому:

   – Ну что, погуляем с Таней?

   – Да, давно мы с Танечкой не виделись…

   Речь шла об уроках “Тании”, первой и главной книги любавичских хасидов. Но мы бы никогда не узнали, что есть “Тания”, что есть Еврейство с большой буквы, а не просто клан зубных врачей и программистов, если б в двадцатые годы довольно большой отряд людей не ушел бы добровольно на глубину, в подполье, отказавшись от “нормальной” жизни, но соблюдая закон Моше и Авраама во всей строгости.

   На них опирался Ребе Йосеф-Ицхак в своей борьбе за Б-га и против тьмы. Им посылал он скромную зарплату: несколько долларов в месяц за то, что обучали детей в подпольном хедере или держали тайную микву, сохраняя огонек еврейства.

   Поэтому, ведя рассказ о лидере еврейства России, мы должны хотя бы вкратце рассказать о его товарищах и учениках. Очень разные люди: странствующий мудрец, упрямый, как кремень, подросток, артистически-дерзкий посланник Ребе и много других. Их объединяло общее качество: желание жить. Не ради пропеллера или микроскопа, а с Б-гом и для своей души.

   Цель фантастическая, но другой на самом деле нет.

   УДОБНЫЙ ПОЕЗД

   Ученик ешивы “Томхей тмимим” Симха Городецкий пробирался к Ребе в город Ростов. Это был новый Ребе. Предыдущий глава ХАБАДа, рабби Шолом-Довбер, скончался в 1920 году. Теперь во главе движения Любавич встал его сын, рабби Йосеф-Ицхак. Симха прежде никогда его не видел. Он стал учеником ешивы, когда из-за войны с немцами Ребе переехал на Украину. Отделения ешивы были теперь в Полтаве, Херсоне и других городах.

   Симха вполне мог бы и не ехать к Ребе, тем более, что любая поездка в то время была связана с немалой опасностью. Украина с ее плоским цветущим ландшафтом, с большими запасами продовольствия, оружия, коней и нерастраченной людской злобы представляла собой идеальную арену для гражданской войны.

   Петлюра с его самостийным государством уже закончился, большевистские армии рвались на юг, а навстречу им поднимались войска генерала Деникина, и крестьянская армия батьки Махно заливала обширные пространства, действуя своим особым образом, о чем еще пойдет речь. Также были поляки на западе и просто бандиты во всех местах.

   Именно поэтому некоторым людям, особенно молодым, было жизненно важно оказаться рядом с человеком, который находился вне всех названных сил и знал, что делать вместо кровопролития. И юноши рисковали…

   На одной из железнодорожных станций Симха с его приятелем Менделем сели, наконец, в поезд, идущий в Ростов-на-Дону. К удивлению друзей вагон был полон религиозными еврейскими женщинами. Это было видно по повадке, по тому, что многие молились или читали Псалмы. Их идиш звучал не по-здешнему. Признав своих, попутчицы рассказали юношам о цели своей поездки. Они пробираются из Белоруссии в приморский город Николаев за солью. В Белоруссии соль кончилась, подвоза нет, люди болеют от этого, чуть не погибают. Везти назад мешочки с солью они будут тайно, под одеждой, поскольку в красной России это считается спекуляцией и за это полагаются всякие строгости, вплоть до расстрела.

   Тут вскочил на подножку комендант железнодорожной станции и крикнул деловито:

   – А ну, все наружу! В этом вагоне поедут солдаты!

   Женщины отозвались градом просьб, упреков, проклятий. Но комендант был неумолим. Он даже обвинил пассажирок в “саботаже революции” – обвинение серьезное, с последствиями… Перейдя на идиш, где эпитет “а паскудняк” встречался часто, женщины стали выбираться на перрон.

   Ждали солдат, но они не появились, а вместо них посадил комендант в вагон других женщин, русских, тоже, видно, собравшихся в дорогу не от хорошей жизни, по делам обмена или пропитания.

   Паровоз пыхтел и чихал, готовясь тронуться. Симха и Мендель сунули коменданту в нос бумагу, где говорилось, что эти молодые люди командируются в Ростов для “срочного прохождения высшего образования”. Документ этот быстро сочинил и наградил неведомой печатью реб Элимелех Фурман, шойхет из ближайшего местечка. “Срочное прохождение” повлияло на путейца. Комендант разрешил парням сесть в поезд.

   Ехали не так уж быстро, но вагон качало здорово. В этой тряске Симха стал накладывать тфилин для утренней молитвы. Он успел надеть его на левую руку, а головные тфилин держал в руке, как вдруг паровоз налетел на баррикаду из камней и железных брусьев. Поезд сошел с рельсов, два первых вагона перекрутило всмятку. Все пассажиры в том вагоне, где должны были ехать еврейки из Белоруссии, погибли. Кроме Симхи и Менделя. Красноармейцы, охрана поезда, выскочили на насыпь разобраться что к чему и увидели еврейского паренька, который, прижимая к груди тфилин, цел и невредим, стоял среди обломков.

   Симха еще не успел оправиться от потрясения, когда увидел, что все бегут, а солдаты еще при этом срывают с себя форму и бросают оружие. Дело в том, что крушение подстроили махновцы. Было это не бандитской выходкой, а продуктом напряженной работы крестьянского ума, объявившего войну городам, откуда лезут к честному хлеборобу торгаши-грабители или комиссары-обманщики. Поэтому махновцы пускали поезда под откос, отнимали ценности у пассажиров, а лиц подозрительных – офицеров, коммунистов и прочих – пускали в расход.

   Симха увидел людей сурового вида с винтовками и гранатами на поясах, одетых кто во что. Они повели пассажиров к большой яме, построили в очередь и стали по одному расстреливать. Симха по очереди был семнадцатым. От него до ямы оставалось три-четыре человека, как вдруг появился старик в полушубке с белой бородой, который схватил его и Менделя за руки, выволок из страшной очереди и потащил за собой, говоря:

   – Ну, чего вы?.. Бегите отсюда! Скорей! Увидя такое, закричал расстрельщик:

   – Ты чего вперся? Их же черед сейчас! А ну, двигай назад! Но старик свое:

   – Нет, нет! Их нельзя убивать! И ребятам:

   – Ну, бегите!

   Симха бежал по шпалам, над головой свистели пули, он падал, резал руки и колени о битые стекла и снова бежал по этому обезумевшему миру, где каналы добра стали так узки, что их называли чудом, а злодейство было в норме и гуляло широко.

   Он очнулся в советской больнице, куда его, потерявшего сознание от потери сил, привез какой-то добрый русский человек или пророк Элияу, принявший его обличье. В полубреду прошли три дня. Потом дали ему кусок арбуза, увидели, что парень оклемался, может есть, и тут же выписали.

   Симха пришел на станцию, где еврейки из Белоруссии все еще сидели на узлах, проклиная антисемита-коменданта. Юноша рассказал им о своих приключениях. Женщины перестали ругаться и стали благодарить Всевышнего, который спас их руками этого типа.

   А Симха дожидался следующего поезда. Еще сильней, чем раньше, хотелось ему видеть Ребе. Безумие людское, столь долго таившееся в интеллигентских спорах и крестьянских песнях о разбое, вдруг и разом прорвалось наружу. Оно бушевало справа, слева, впереди. Нужно было, как любили говорить тогда, “прорываться”. И Симха стал это делать, наивно и твердо, оставаясь тем, кем ему хотелось быть: самостоятельным еврейским пареньком хасидского направления.

   ЛУЧ ВОЛИ

   “Как закалялась сталь”, классика советской литературы, книга во многом лживая, бесспорно права в одном: революция, со всеми ее муками, со всем сверхнапряжением, “выплавляла” новые характеры – и в первую очередь это касалось людей молодых.

   Впрочем, выплавлялись они в разных направлениях. Например, в херсонском отделении “Томхей тмимим” были юноши, которые сидели над наукой Б-га, несмотря на внутренние колебания и внешние толчки. Жизнь в ешиве была как на военном корабле. Учили хасидут перед молитвой и погружались в микву. Их рабочий день, потому что Тору учить – это тяжелая работа, продолжался 12 часов. Восемь часов были отданы Гемаре и Шулхан Аруху, четыре часа учили хасидут. Не обращая внимания на выстрелы на улицах, на фоне голодухи и семейных драм. Симха Городецкий был одним из этих парней.

   Он сломался. Не убежал – ведь столько сил положено было на то, чтобы оказаться в этой компании, на острове людей среди зверей, но заболел, и тяжело. Чем – непонятно. Тогда наука была проще, лечили людей, как машины, – по частям. Если болит пятка, значит дело в пятке и ни в чем другом. Врачи – здешние, херсонские – обследовали Симху и не смогли найти причину болезни. А он страдал от страшных головных болей. Тогда машгиахешивы, рабби Ехезкель Фейгин повез его в Полтаву к известному профессору. Тот оказался удачливей своих коллег. После осмотра он отозвал Фейгина в сторону и сказал громким шепотом, что у больного порок сердца, повреждены легкие, и еще, и еще… Он считает, что юноше осталось жить три-четыре месяца. На улице между Симхой и машгиахом состоялся следующий разговор.

   Фейгин: По здоровью не можешь ты сейчас находиться в ешиве. Я думаю, тебе надо вернуться домой, набраться сил…

   Симха: И в мыслях у меня такого нет. Я слышал, что сказал вам профессор. Я поеду к Ребе.

   Фейгин: Я не могу отпустить тебя одного в таком виде. Что ж, поедем вместе…

   И вот они в Ростове. Симха ждет в гостиной, машгиах находится в кабинете Ребе, потом выходит и говорит серьезно:

   – Ребе сказал: ты можешь зайти…

   Симха понимает, что сейчас будет первый в его жизни ехидут, разговор цадика с твоей душой, когда вся мощь души праведника для тебя, ради тебя…

   Он открыл дверь кабинета и увидел Ребе Йосефа-Ицхака, невысокого человека с рыжеватой седеющей бородой, смотревшего светло, в глаза, в упор.

   Так же прямо и к делу Ребе начал:

   – Хаче Фейгин сказал, что ты по состоянию здоровья не можешь быть в “Томхей тмимим”. А я говорю, что ты можешь и должен там быть. Но восемь часов Гемары и четыре часа хасидута – это действительно трудно для тебя сейчас. Что ж, подыщем тебе другое занятие… Мне нужен шалиах, человек, который будет ездить по стране и выполнять мои поручения. Если ты примешь это предложение, я обещаю тебе определенно и точно, что болезнь покинет тебя насовсем…

   Первое поручение было простым, хлопотным и очень важным: ездить по местечкам и городам, собирать пожертвования на ешиву. Сомневаясь, на сколько ему хватит сил, но веря Ребе, Симха доковылял до поезда, нашел себе место на жесткой полке, колеса лязгнули, гудок…

   Тут он почувствовал облегчение. Тупая, дурманящая боль в затылке стала затихать. Вздохнул глубоко, и сердце не откликнулось стеснением и болью. Попутчики храпели, ругались и пели. Ему плевать. Луч воли Ребе, невидимый, но ощутимый, тянулся далеко, через весь мир. Симха почувствовал, что, пока он движется в этом луче, – он жив, он человек.

   Как все повернулось: дорога, такая страшная и тягостная прежде, стала избавлением. Он полюбил ее; она выводила из тупика, давала жить, дышать, думать.

   Луч воли не давал упасть, хотя опасность была близко. Оказавшись вновь в Полтаве (там тоже было отделение ешивы), он увидел Бенциона Шемтова и Шломо Шимановича, которые нервно прохаживались по перрону. Увидев Симху, сразу оглоушили:

   – Мы ждем тебя специально. Арестовали нашего машгиаха, реб Шломо Эткина. Чекисты всех расспрашивали о тебе. Возвращайся немедленно к Ребе, расскажи ему, спроси, что делать… Да, еще: есть мнение, .что вся кутерьма с арестами – это повод, чтобы зацепить Ребе. Поэтому передай ему совет: чтобы все лишнее сожгли…

   Что ж, Симха снова в пути. Пересадка в Харькове. Но там загвоздка: если он достанет билет на ближайший поезд, тот придет в Ростов в субботу. Нарушать субботу в подобных обстоятельствах – допустимо это или нет? Он собирает бейт-дин, суд из трех знатоков Торы, и они, вникнув в дело, решают: когда замешано ЧК, речь идет о пикуах нефеш –спасении от серьезной угрозы. Поэтому можно ему ехать на поезде в субботу, тем более что большинство пассажиров неевреи, и машинист не ради Симхи будет кидать уголь в топку.

   А дальше еще лучше: кто-то из друзей был знаком с комендантом особого экспресса – поезда, на котором имели право ездить только важные чиновники. По блату, Симху пристроили туда. Как уж он молился и учил “Танию” среди партийцев и людей в кожаных куртках – его тайна. Но экспресс не подкачал, примчался в Ростов в пятницу утром. В тот год это был также канун Песах. Симха пошел на квартиру Ребе, рассказал все и услышал:

   – Надеюсь, что в этом случае дальше разговоров у них дело не пойдет. Но раз есть совет сжечь лишние бумаги, что ж, скажи об этом моему секретарю Хоне Морозову. И знай, что ты мой гость на седере. А теперь пошли печь мацу.

   И Симха вместе с Ребе отправился печь мацу.

   ПО ОБЕ СТОРОНЫ КАНАТА

   Соблюдение заповедей, любой хороший поступок и даже мысль о том, чтобы исполнить какую-то заповедь или помочь изучающим Тору, приводит к тому, что Б-жественный свет еще больше раскрывается в нашем мире. На это способен каждый еврей, потому что “часть Творца народ Его”.

   Это видно на таком примере: если начать раскачивать канат внизу, вибрация передается наверх. И так же с нами: евреи стараются внизу, а новое и доброе влияние приходит Сверху…

   ПРИЗРАК КУРИЦЫ

   Симха снова в пути, да притом в период, для еврейских путешествий не слишком предназначенный: во время пасхальной недели, когда еда особая, посуда особая, и вообще положено отдыхать. Но Симха пришел к Ребе и поделился тревожными мыслями: финансовые дела “Томхей тмимим” хуже некуда, поэтому он хочет срочно выехать в Москву и начать собирать пожертвования среди зажиточных и щедрых евреев столицы. Этим деньгам есть еще одно применение: чекисты заломили за освобождение Шломо Эткина, руководителя полтавского отделения “Тмимим”, фантастическую сумму, бандиты эти…

   Ребе Йосеф-Ицхак выслушал его внимательно, потом сказал:

   – Что касается Шломо Эткина, я полагаю, что он уже на свободе и без всякого выкупа. По поводу денег на ешиву: если есть у тебя желание – езжай. Только зайди перед этим к моей маме, чтобы она собрала тебе еды на дорогу, а потом ко мне – я дам тебе мацу-шмуру.

   Ни того, ни другого не исполнил Симха – из-за накатившей вдруг робости, а также зная, как трудно, на грани королевской нищеты, живет семья Ребе. Вместо этого поспешил он на вокзал и взял билет на подходящий поезд. Когда случилась остановка в Харькове, увидел Симха, что ходит по перрону известный хабадник реб Шмуэль Беспалов и с беспокойным, озабоченным выражением лица озирается по сторонам. Столкнувшись с нашим молодым человеком, он закричал шепотом:

   – Где Ребе?

   – С чего ты взял, что здесь должен быть Ребе?

   – Я сегодня получил от него телеграмму: “Встречай меня с едой на вокзале…”

   Симха смущенно улыбнулся:

   – Речь, скорее всего, идет обо мне… Ты же знаешь правило: “посланец подобен тому, кто его послал”. Ребе наверное узнал, что я уехал налегке, и забеспокоился, что я буду голодать в дороге… Слушай, а где она?

   – Кто – “она”?

   – Вареная курица в пакете, а также крутые яйца – то, что должен есть в дороге каждый солидный пассажир… Беспалов возмущенно всплеснул руками:

   – Какая курица! Я решил, что Ребе грозит арест, и он хочет срочно перебраться в Харьков. А еда в телеграмме – для конспирации… Симха покачал головой:

   – Ты забыл правило: “Тора никогда не выходит полностью за рамки простого понимания”. Значит, не будет курицы?

   Беспалов купил Симхе у торговок огурцов, моркови и другой не отягощающей желудок еды. Симха грыз овощи молодыми зубами. Его мысли были легкими и возвышенными, как у ангела.

   УРОК ХАБАДСКОИ ДИПЛОМАТИИ

   Миссия Симхи Городецкого в Москве продвигалась успешно. Он выступал перед прихожанами нескольких синагог, рассказывал о ешиве “Томхей тмимим”, о ее задачах и трудностях – и жертвовали щедро. Но в Арбатскую синагогу наказали ему даже не соваться. На то была веская причина. Ее староста реб Бендель отозвался как-то не очень уважительно о новом Любавичском Ребе: шумит, когда надо сидеть тихо, все ему подай, как большевикам, “в мировом масштабе”… Рядом оказался один хабадник, и закипела хасидская кровь: господин Бендель выслушал ряд цветистых выражений на идише, наподобие тех, которыми обмениваются две щипальщицы кур на рынке, ссорясь из-за клиента. А потом, кажется, был обижен физически… И это выпало на долю человека очень уважаемого, который вдобавок ко всему являлся заместителем председателя объединенной московской общины.

   Слова “ХАБАД”, “Любавичи” вызывали с тех пор у Бенделя душевную бурю. И чтобы кто-нибудь “из этих” переступил порог его синагоги?…

   Естественно, Симха туда пошел. С помощью нескольких знакомых он был одет как преуспевающий молодой человек новой формации: кепка, галстук, жилетка под пиджаком и портфель в руке – символ солидных устремлений.

   Войдя и помолившись, он взял Гемару и начал учиться. Бендель сидел поблизости и тоже учил Гемару. Эти молчаливые встречи продолжались несколько дней. Симха услышал, как Бендель говорит кому-то за его спиной:

   – Сразу видно, что этот “а шойне юнгерман” учился прежде в ешиве, но, конечно, не в любавичской…

   Симха скромно промолчал, не внося поправок. Еще через день Бендель подошел к нему и стал расспрашивать, кто он и что. Отвечал молодой человек, что он родом из Бобруйска, а теперь проживет какое-то время в Москве, потому что есть у него поручение по службе.

   Еще через день обратился Бендель к Симхе сердечно:

   – Слушайте юноша, вы мне очень симпатичны! Скажите, ведь правда вы когда-то учились в ешиве? И если да, то в какой? Отвечал Симха скромно:

   – Конечно учился. В любавичской “Томхей тмимим”… Ермолка чуть не слетела у старосты с головы. Он вскричал:

   – Да неужели в любавичской ешиве есть такие славные, серьезные молодые люди? Улыбнулся Симха:

   – Да что вы, я же там из самых простых… Воскликнул Бендель:

   – Если так, то как вы объясните, что среди вас водятся ужасные грубияны?

   И он рассказал об уже известном нам инциденте, добавив, что конечно не имел в виду обидеть Ребе, а лишь хотел, чтобы ХАБАД проводил свои операции потише, поскромнее. Потому что хотя и разрешили большевики наконец заниматься торговлей, но время все равно очень серьезное. Сегодня ты на свободе, а завтра на Соловках…

   Симха ответил примирительно:

   – Верно вы сказали, грубияны в ХАБАДе есть, из-за границы привозить не нужно… Но нельзя же по одному судить о многих. Вздохнул Бендель:

   – Ну что я могу сделать, если вы так пришлись мне по душе… Скажите, в какой фирме вы служите?

   – В фирме Ребе…

   И Симха рассказал Бенделю о цели своего приезда. Староста немного поразмышлял, потом махнул рукой:

   – Ладно, ваша взяла! Я представлю вас нашим прихожанам и помогу в сборе средств на хабадскую ешиву, раз в ней учатся такие симпатичные, такие талантливые молодые люди!..

   Симха хотел возразить: ну какой талант, он и учился-то совсем немного, пару лет. Но потом понял, что речь идет совсем о другом: об умении сочувствовать и слушать. Что ж, это и впрямь редкий талант.