Автор Эзра Ховкин

 

   ИГРЫ В ПАЛАЧЕЙ

   Исроэля-Еуду окружила ватага мальчишек.

   – Ты знаешь, кто мы? Зеленые. А ты за кого?

   – Ни за кого.

   – Врешь, ты, наверное, за белых!

   Посыпались тумаки. Он чудом вырвался, прибежал домой. Из рассеченной губы текла кровь. Обидно было то, что били свои, евреи то есть.

   Советская Россия ужасно, пугающе помолодела после того, как в гражданскую войну многие отцы были убиты, и многие подростки остались сиротами. Есть еврейская поговорка: “Нельзя бороться с мерзавцем и при этом не запачкаться об него…” По местечкам бродили толпы Мойшеле и Шлоймеле, которые играли в палачей своих родных. В господ поручиков, во всевозможных батек. Бес разделения, зараза партийности носились в воздухе как тиф. “Ты за кого?”

   В их Липовце был детский дом. Там жили дети тех, кто погиб в погромах. Их воспитывали комсомольцы – для пополнения своих рядов, для страны советской. Дети просились в синагогу сказать кадиш по замученным родителям. “Кому кадиш, для чего кадиш?” Ведь пустое небо, ничего нет… Не пускали.

   В голубом просторе по небу (с маленькой буквы) летел, коптя, аэроплан – свидетельство того, что все доступно. “Мы на небо залезем, разгоним всех богов”, – пели комсомольцы.

   Мать Исроэля-Еуды зашла как-то проведать подругу. В ее доме оказалось в гостях несколько детдомовских. Мать спросила одного:

   – Как твоя фамилия?

   – Не помню.

   – Ты же большой, должен знать!

   – Не помню, не помню…

   Он сморщил лоб от напрасного усилия. Вдруг взгляд его упал на страницу книги, и он закричал:

   – Моя фамилия Шапиро! Вспомнил, моя фамилия Шапиро!

   По фамилии получалось, что он был потомком известного праведника и чудотворца рабби Пинхаса из Кореца. И ничего нельзя было сделать. Разве что самим продержаться, не отдать им своих детей.

   А уже просили. Приходили молодые евреи в солдатских сапогах и,

   грозя родителям арестом, требовали, чтобы те посылали детей в советскую школу, которая была рядом – улицу перейти.

   Реб Эфраим-Шмуэль и госпожа Лея-Бейла не поддались, хотя теперь каждый стук в дверь отдавался в душе страхом. Ведь они числились лишенцами – гражданами, лишенными избирательных и прочих прав. Лишенец был первым кандидатом на арест, на ссылку. А детей в детдом – забывать родных, фамилию, все…

   К тому времени в семье меламеда детей было уже пятеро. Йосеф, старший, Исроэль-Еуда и три сестренки. А учеников у меламеда становилось все меньше. Боялись люди. По “большевистскому праву” торговать до поры было можно и чужое отнимать для хорошего дела тоже можно. Но верить – нет. Этот грех не прощали.

   Продых наступил, когда началась борьба с троцкизмом, и коммунисты с комсомольцами временно забыли про религию. Но троцкизм в конце концов был побежден, его приверженцы покаялись, и коммунисты взялись за старое – с бешеной энергией строить новый мир. Голоса их были бодры, лица веселы, а в глазах двумя прудами мертвыми – утонувшая душа. И многие торопились впасть в то же состояние. Хочешь жить – топись…

   Исроэль-Еуда встречал теперь в синагоге только стариков.

   ЖИЗНЬ БЕЗ “НАВЕРНОЕ”

   Исроэль-Еуда очень близко познакомился с одиночеством. Он черпал его полными ложками, собирал горстями. Мы наслышаны о печальной участи стариков, о мучениях узников. Но мало кто знает, какая это пытка: нормальному подвижному мальчику весь день проводить у окна…

   Там, за дверью, начиналась опасная зона. Там бушевала метель расспросов. “Почему ты не ходишь в школу? Где твой пионерский галстук? Чем занимаются твои родители? Ты действительно веришь, что кто-то мог сотворить мир за семь дней?”

   За шесть. Да, он верил. Так научили его родители, и душа подростка откликалась на их слова. Исроэль-Еуда был упрям, это упрямство помогало ему передвигаться в кромешной мгле, держась за тонкую-тонкую ниточку родительских советов. Правда, эта ниточка была из стали.

   Там, за дверью, не знали дореволюционных “наверное”, “может быть”. Ты или “наш” или “не наш”, то есть враг. С врагами боролись, постоянно подбадривая друг друга: вот сейчас добьем последнюю гадину! Там брали за грудки, припирали к стенке и спрашивали: “Ты веришь в Б-га?”

   Он говорил: “Да”.

   И тонны одиночества тут же обрушивались на него, рвя дружеские связи, теплоту людского общения. Это одиночество, однако, оберегало сердце от пустоты. Невыносимая защита, тяжелое спасение…

   Волны еврейских разговоров докатили до их дома коротенькое страшное слово “евсекция”. Так назывались специальные отделы в коммунистической партии, ставившие целью освободить еврейские массы от груза предрассудков, воспитать их коммунистически… Это уже тебе не Шолом-Алейхем с его мягкой насмешкой над тем, что для еврея свято. Эти – рвали и метали. Совать старикам в бороды кусок свинины считалось у них почетным делом. “Вот видите, и гром не грянул, и я жив, и сила со мной, а не с вами…”

   Та же сила, что подняла “евсеков” на гребень волны, хлестнула их потом ужасно… Когда по пыточным коридорам воспитанные ими комсомольцы волокли их на расстрел, кто-то звал маму на идише, кто-то читал вечное еврейское “Шма”. Но это было через десять лет, в середине тридцатых. А сейчас “евсеки” гуляли…

   Они устраивали диспуты о религии. Звали всех, кто хочет, поспорить, есть ли Б-г. Это был заведомо неравный спор, вроде соревнования по боксу с охранниками в концлагере. “Евсеки” изощрялись в насмешках, а те, кто был призван им отвечать, семь раз отмеряли, прежде чем сказать слово. Так как за спиной коммунистов лязгало засовами ГПУ, топорщилась штыками армия, созванивались телефоны, бежали поезда в Сибирь…

   В Липовце тоже устроили диспут. Звали на него раввина, но он уехал в другой город, звали еще одного ученого еврея, но он сказался больным. Наконец, от синагоги согласился держать речь один просвещенный прихожанин, считавшийся интеллигентом и головой. Исроэль-Еуда отправился на диспут. Его разбирало любопытство и страх. А вдруг ударит луч солнца, и в просвещенном прихожанине проснется мужество Хашмонаев, и он в словах простых, берущих за душу, раскроет людям, на чем стоит мир. Не на мешке с соломой, не на честном слове Карла Маркса…

   Клубный зал был набит битком, в основном молодежью. Сначала выступал “евсек”. В гимнастерке, с фуражкой в кулаке, которой рисовал он в воздухе уверенные окружности, “евсек” предложил людям не ловить червей в старых книгах, а взглянуть на жизнь, которая вокруг. Законы тяготения держат в воздухе светила. Законы электричества крутят станок и гонят трамвай на самые крутые горы. Законы исторического материализма помогают оттолкнуть угнетателей и построить мир, радостный для всех. Каждая деталь его стоит надежно и, понятно, ни в каком сверхъестественном Творце не нуждается. А нуждаются в нем помещики, купцы с попами, а в нашем случае – раввины. Очень понятная арифметика…

   Кто захлопал, кто задумался. Оратор сел, уступая место просвещенному прихожанину. Исроэль-Еуда ушам не верил: тот согласился со всем, что говорилось до него. Тяготение – конечно, без электричества нельзя… Строить новый мир? Он лично всегда был “за”. Но и религия тоже играет важную роль: она держит молодежь в узде, не дает вконец расхулиганиться… Кто-то крикнул из зала:

   – Пусть лучше идут в комсомол!

   На этом диспут закончился. Призов не присуждали, но ясно было, что “евсек” повлиял на многих, а просвещенный прихожанин – ни на кого. Исроэль-Еуда готов был локти кусать от злости. Если б его спросили, он бы…

   Его спросили. Неделю или две шли дожди, грязища непролазная. А на 1 мая распогодилось, и комсомольцы, крича о солидарности с международным пролетариатом, прошли по городку из конца в конец. Увидев Исроэля-Еуду, кто-то из них воскликнул:

   – Если б твой Творец существовал, он бы захотел нас наказать! А ты глянь, какое солнце!

   Исроэль-Еуда подумал: “Напротив, это показывает, что у Творца есть какой-то особый план, и солнце на Первомай тоже в него входит…”

   Но он не сказал ничего. Испугался.

   Комсомольцы стояли такие веселые, дружелюбные, лишь у нескольких винтовки за плечами. Понятно, что ничего они ему сейчас не сделают. И все же он не смог заставить себя открыть рот.

   Пришел домой, встретил спокойный взгляд матери. Это и был тот луч света, который он так долго искал.

   МЕРА В ДУШЕ

   Говорится в благословении после чтения Торы: “Благословен Ты… давший нам Тору истинную и подаривший нам вечную жизнь…”

   Последние слова можно понять и по-другому: “давший нам жить в этом мире…” Есть дела мирские, житейские, на которые нет запрета, но нет и приказа заниматься ими. Они зависят от свободного выбора еврея. Но этот свободный выбор Город определяется мерками Торы. Очень просто: нужно стремиться человека делать вещи, от которых власть Торы в этом мире становится прочнее. И наоборот, если данный поступок приведет к ослаблению в соблюдении какой-то заповеди или обычая, нужно оттолкнуть его от себя как можно дальше, даже если для этого придется пойти на риск, даже если все вокруг ведут себя по-другому, ссылаясь на требования здравого смысла…

   Это свойство “выбирать по Торе” можно приобрести, только изучая внутреннюю часть Торы – хасидут. На этой ступени находился Давид, глава еврейского народа. О нем сказано в Гемаре: “Галаха идет по его решению всегда…”