Автор Эзра Ховкин
СЧАСТЬЕ ПАХНЕТ КАРТОФЕЛЕМ
1923 год. Страшный голод на Украине. Так плохо, что люди уже обходятся без денег. Просто надо несколько часов простоять в очереди и получить буханку хлеба – нездешнего, говорят, его прислали из Америки. Семья Левиных продолжает жить со стиснутыми зубами. Скоро весна. Падают сосульки с крыши. Их тонкий звон пробуждает в сознании одну и ту же удушающе коварную мысль: не протянем… В голод чужие, а мы для всех чужие, погибают первыми.
Между тем Левины перебрались на новую квартиру в другой район города, и неожиданно набралось у отца много учеников. Несмотря на голод, их родители были согласны платить меламеду за труд – ведерко яблок, хлеб, полдюжины яиц. И еще: советская власть начала раздавать беднякам конфискованные у богатых участки земли. Хозяева квартиры, которую они снимали, тоже получили такой участок и предложили сыновьям меламеда засеять его картошкой и огурцами на пару с ними, и урожай – пополам.
Йосеф и Исроэль-Еуда вставали теперь спозаранку, как весь святой трудовой народ, гнули спину в поле, отдыхали в шалаше, любуясь синим небом. И возвращались вечером с работы, тихо хвастаясь мозолистыми руками, рассуждая о вскопке-прополке. Это было восхитительно. Они были теперь почти такие же, как все. И никто не лез к ним с расспросами, а если что – “копал картошку, имею право, у нас артель…”
Но еще восхитительнее, что они приносили домой плоды своих рук -маленькие клубни. И семья питалась ими. И, значит, можно было продержаться и при этом накладьшать тфилин, соблюдать субботу и кашрут.
Счастье пахло как картофельная похлебка, которую мама ставила на стол. Было почти чудесно. Правда, отец перестал собирать в доме учеников, а, наоборот, начал ходить по их домам, занимаясь с каждым в отдельности. Дело в том, что сыновья их хозяина были комсомольцами и могли даже не донести – зачем, отношения хорошие, – а просто нечаянно обмолвиться об уроках Торы, которые он давал. И уже ты там… Этим летом новая напасть: советская власть начала арестовывать “служителей культа”. Их свозили в Винницу, в городскую тюрьму. А что дальше – Сибирь, ссылка?
Но все равно: как приятно идти на закате среди полей!
ОТ ДВУХ И ВЫШЕ
Иногда советская бюрократическая система не рвала и не метала, а меланхолично перебирала челюстями, как корова, жующая жвачку. Плохо только при этом, что жуют человека, жуют тебя и меня…
Вот типичное обвинение, типичный приговор, пока еще достаточно мягкий:
ПРИГОВОР
17 октября 1923 г. народный суд 4-го района Горьковской области рассматривал уголовное дело, возбужденное против гражданина меламеда Бориса Гольдина, обвиняемого по статье 121 Уголовного кодекса РСФСР.
Суд изучил дело и пришел к выводу, что, в соответствии с точным толкованием 121 статьи, обучение несовершеннолетних религиозным предметам подлежит наказанию лишь тогда, когда осуществляется в государственной или другой школе, но не в частном жилом помещении, как в данном случае.
Однако против обвиняемого Гольдина уже вынесено судебное постановление ранее, от 14 марта 1923 г., в связи с преподаванием религиозных предметов количеству детей от двух и выше. Вина его доказана на основе свидетельских показаний, и нарсуд приговорил гражданина Бориса Гольдина к месяцу принудительных работ и уплате 60 копеек золотом для погашения судебных издержек…
МОЛИТВА В ПОЕЗДЕ
“В город, на учебу…” Это одна из ключевых фраз, столь часто звучавшая в России в двадцатые годы, да и в тридцатые, и позже. Ее эмоциональный заряд – вырваться из деревни или местечка, увидеть большой мир, научиться чему-то интересному и серьезному.
В семье меламеда Левина тоже повторяли эту фразу. Дело в том, что в Киеве имелась ешива – с разрешения властей, на законных основаниях. Правда, туда принимали только тех, кому исполнилось восемнадцать лет. Брат Иосеф отправился туда и проучился год. Потом он вернулся и сказал, что больше в Киев не поедет. А почему – не объяснил.
Много позже Исроэль-Еуда узнал почему. В эту ешиву среди прочих поступил бородатый парень по имени Яша. Борода была для конспирации. На самом деле он состоял в комсомоле и был прислан “для работы”. Яша тайком рассказывал ученикам про светлую силу науки, про то, что любая религия – это обман. Потом, это было, кульминацией, он бросил на пол Талмуд и заявил, что не хочет учить эту вредную, ненужную, затемняющую мозг книгу. Среди учителей и учеников не нашлось никого, кто сумел бы возразить ему – по делу и без боязни. И Йосеф отступил.
Но он сказал брату, что в Киеве есть и другая ешива, куда принимают подростков. Исроэль-Еуда собрал скромный узелок, получил родительское благословение и на телеге добрался до железнодорожной станции. Он впервые в жизни увидел паровоз.
Там, на перроне, подошел к нему просвещенный прихожанин, который так неудачно участвовал в диспуте. Он тоже в Киев – “а вам туда зачем, молодой человек?” Исроэль-Еуда промямлил в ответ какую-то полуправду – навестить знакомых, то да се. Он рад был бы отвязаться. Но просвещенный прихожанин прилип к нему, уселся в вагоне рядом и всю дорогу, которая длилась одну ночь, убеждал не быть таким набожным – это несовременно, противоречит эпохе.
Исроэль-Еуда молчал. Просвещенный прихожанин не отставал, продолжая дискуссию. В качестве третейских судей он зачем-то выбрал их случайных попутчиков: толстую тетку с пухлыми тюками, хмурого красноармейца и другой случайный люд.
Просвещенному прихожанину, наверное, позарез важно было доказать что-то по поводу религии самому себе. Так или иначе, но он не замолкал всю дорогу, восклицая время от времени:
– Вот видите, он такой фанатик, что даже не желает мне отвечать!
Исроэль-Еуда молчал, потому что молился. Он молился о том, чтобы слова этого человека не вошли к нему в душу. И они не вошли.
Долгая была эта ночь.
МОГУЩЕСТВО ОДИНОКОГО ЕВРЕЯ
Каждый еврей – это целый мир, и для него этот мир сотворен. Даже если он одинок, даже если не может выполнять многие заповеди или много учиться, все равно соблюдение заповедей и учеба имеют огромную силу. Этот еврей имеет такую же ценность, как целое поколение. Сказано: “Один был Авраам…” И верно, он был единственным евреем в своем поколении. И благословил его Всевышний и вывел из него могучий народ…
ВИДЕНИЕ В ВИТЕБСКЕ
В Киеве Исроэль-Еуда впервые увидел трамвай и даже прокатился на этом дребезжащем чуде 20 века. Столица радянськой Украины встретила сына меламеда крутыми холмами, обилием красивых зданий и цепочкой неприятностей. Знакомый их семьи, у которого он собирался поселиться, успел уехать в Палестину. А в ешиву, куда он собирался поступать, несовершеннолетних все-таки не брали. И где Исроэль-Еуда сможет жить и что он будет делать дальше?
Но неприятности рассеялись, так и не успев сгуститься ни во что серьезное. Встретился ему паренек и сказал, что в хабадской ешиве реб Якова по прозвищу Пекарь занимаются как раз подростки. Исроэль-Еуда отправился туда и был принят. Началась жизнь, о которой рассказывала мама, о которой он мечтал. Гемара с Раши, учеба в хевруте, эсен тэг – когда ты по очереди ходишь столоваться к разным домохозяевам. Кроме того, здесь учили “Танию”, где объяснялось, как был сотворен мир согласно учению Кабалы. Все, как прежде, лишь одна уступка времени – ученики по очереди дежурили у окна. Если во дворе появится милиция, нужно успеть разбежаться. Но и эта нагрузка в 15 лет не кажется такой уж тяжелой…
Два года проучился Исроэль-Еуда в Киеве, а потом “повысил уровень”, отправился поступать в одну из хабадских ешив Белоруссии. Он заезжал домой, в Липовец. Там узнал, что выпала ему печальная честь быть единственным соблюдающим заповеди молодым человеком в их городке. Даже старики потихоньку переставали соблюдать, что же сказать про их внуков…
Тем больше поразился сын меламеда, ступив на перрон в городе Витебске. Он увидел много, по-настоящему много молодых людей с пейсами, с пробивающейся бородкой, в кепках, с цицит наружу… В советской России это было похоже на мираж в пустыне. Однако это была реальность, имеющая к тому же вполне земные корни. Дело в том, что в ешивах начинался учебный год, и парни приезжали в Витебск, где было отделение “Томхей тмимим”, или отправлялись в Невель, или в Полоцк, где тоже были тмимим, тоже ХАБАД. Исроэль-Еуда был поражен. Он вспоминал: “Я как будто оказался в Эрец-Исраэль…”
Их потом арестовывали, допрашивали. Следователь-еврей, нарушая совет наших мудрецов “не ворошить чужие цицит”, именно этим и занимался, отпуская на волю обладателей коротких и толстых цицит и мучая вопросами тех, у кого они были тонкие и длинные, хабадские…
Но Исроэль-Еуда уже нашел свое море и плыл по нему. Чудесное видение на заплеванном вокзале в Витебске вошло в его твердую тоскующую душу надолго, навсегда.
Потом он сам стал преподавать в хабадских ешивах. В России при Сталине и в другие времена, в других местах. Он женился на такой же, как он, воспитал детей таких же, как он. Словом, выдержал, выстоял.
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Был 1927 год, 5687-й от сотворения мира. За много лет до того Ребе Шолом-Довбер предупредил своего единственного сына, что наступит тогда время особо тревожное и стоит, не смыкая глаз, ждать, когда же этот год наконец закончится…
Был Рош Ашана, новый год. Известно, как строго придерживались в ХАБАДе обычая не говорить ни одного будничного слова в день, когда решается судьба каждого из живущих на земле. Утром на молитве перед трублением в шофар стояла мертвая тишина. Ребе Йосеф-Ицхак должен был читать строки из Псалмов Давида: “Из теснин воззвал я…”
И вдруг, ломая тишину, с горечью, идущей из глубины сердца, он простонал:
– Ой, гевалд!
Что увидел он, что почувствовал? Тайна. Спустя недолгое время Ребе ввел новый обычай или, точней сказать, обновил старый: читать дневной раздел Псалмов сразу после молитвы.
Как читаются Псалмы Давида в советской России, какой вкус у них – объяснить нельзя, об этом надо спросить у стариков и не только у стариков, у тех, кто помнит… Читали Псалмы перед арестом. Читали, чтобы не забрали в армию. Читали, чтобы сын не женился на гойке, когда заявление уже лежало в ЗАГСе… Читали, колыхаясь в метро в толпе чужих, потому что плохое предчувствие леденило душу. Читали, потому что Ребе так велел. Ребе Йосеф-Ицхак, садясь в поезд, идущий в Москву, сказал одному из хасидов, провожавших его:
– Псалмы еще никому не вредили, скажите за меня Псалмы… В его голосе звучала давешняя, с нового года, горечь. Все мы были детьми, все мы знаем, как это страшно, когда в глазах отца – печаль…
