Автор Эзра Ховкин

 ЖЕНИХ В БИБЛИОТЕКЕ

   Из воспоминаний реб Рефоэля Немойтина: “Указание Ребе не пускать детей в советскую школу мой отец реб Шмуэль исполнил в точности. Ни мы с братом, ни сестры наши ни дня не сидели за советской партой. При ленинградской синагоге была талмуд-тора, куда мы с братом и ходили. Сколько там было народу? Я бы сказал так: от одного ученика до нескольких десятков. Число колебалось в зависимости от политики, от всего… Не забывайте, что была блокада Ленинграда – первая, 1919 года. Ловили в Неве дрова, питались картофельной шелухой. Потом с едой полегчало, но зато начались аресты, слежка, вся эта канитель…

   Я помню, отец привел нас с братом на ехидут к Ребе Йосефу-Ицхаку и сказал:

   – Ребе, я хочу, чтобы они были и остались эрлихе идн, настоящими евреями…

   Ребе закурил папиросу (он много курил), подумал немного и сказал:

   – Если они захотят, то будут настоящими евреями. Что может помочь? Вот что я вам скажу: молитесь по сидуру, а не наизусть. В синагоге старайтесь быть баалей крия, чтецами Торы. Или хотя бы, когда читают Тору, смотрите на ее буквы. И еще: во время молитвы не надо расхаживать по синагоге и вертеть ремешки тфилин…

   Что мне еще помнится? Как в Ленинград в середине 20-х годов приехал жених Хаи-Муси Менахем-Мендл – тот, который сейчас стал Ребе. Он жил у нас полгода, спал на моей кровати. Я так понимаю, что Хая-Муся, навещая нас, имела возможность видеться с ним, перекинуться словом.

   Чем он занимался? Утром после молитвы уходил в библиотеку Салтыкова-Щедрина и приходил только вечером на ночлег. Что он там читал или изучал – не знаю. Возможно, что очень много разных предметов. Однажды я увидел у него листы бумаги с какими-то странными линиями и крючками.

   – Менахем-Мендл, что ты учишь?

   – Это стенография.

   – Ну что это за работа для еврея? Надо учить Тору! Он похлопал меня по плечу:

   – Поверь, что иногда это тоже надо…”

   ВСТРЕЧИ В ГОСТИНИЦЕ

   Любавичи в Ленинграде

   Зимой 1927 года Ребе Йосеф-Ицхак должен был вновь отправиться из Ленинграда в Москву. О поездке было известно только его жене, ребецен Нехаме-Дине, и двум секретарям – Элханану-Дову Морозову и Хаиму Либерману. Ребе должен был выехать в столицу после исхода субботы для того, чтобы провести совещание с членами Совета раввинов и встретиться с представителем “Джойнта”.

   Каждую субботу после дневной молитвы Ребе говорил маамар. Были люди, обладавшие острым умом и отличной памятью, которые старались запомнить маамар слово в слово. На следующий день они приходили к Ребе, повторяли перед ним маамар, а он исправлял их ошибки. На этот раз в связи с грядущей поездкой порядок был изменен. Ребе попросил Морозова собрать своих учеников накануне субботы и, сказав маамар, объявил, что завтра утром будет проверять, как они его запомнили и поняли.

   После вечерней молитвы ученики и гости Ребе отправились к его доверенному лицу, старому хасиду Элияу-Хаиму Альтгойзу. Около тридцати человек уселось за субботний стол. Большинство потом пошло отдыхать, но не тот, кто именовался титулом хозер – повторяющий слова Ребе. Эти заучивали и обсуждали маамар всю ночь. После этого они отправились в микву, помолились без спешки, встретились с Ребе. Времени на еду оставалось не так много, времени для учебы – без краев. Хона Морозов, секретарь, радостно сказал:

   – Ребе, это была настоящая “любавичская суббота”.

   Неутомимые комсомольцы, члены евсекции, прогуливались в конспиративном обличье по Моховой и прилегающим улицам, следя за квартирой “контрреволюционера Шнеерсона”. Они запоминали, кто зашел к нему и кто ушел. А потом отметили, что поздним вечером враг революции вышел на улицу с одной из дочерей, неся чемоданы.

   Он сел на извозчика-лихача и поехал в сторону Николаевского вокзала. Кто-то из добровольных сыщиков, глотая морозный воздух, самоотверженно помчался следом, чтобы не упустить след контрреволюционера. Уф, все точно… Едет в Москву.

   Тяжелые мысли и легкий сон

   Ребе Йосефа-Ицхака всегда провожала на вокзал одна из дочерей. На сей раз это была младшая, Шейна. Они появились на перроне за несколько минут до отхода поезда. У вагона, в котором Ребе должен был ехать, стоял высокий и полный мужчина с большими черными глазами и властными складками на массивном лице. Когда отец с дочерью вошли в купе, Шейна сказала:

   – Папа, мне не нравится этот тип. По-моему, он смотрел на тебя слишком пристально. Когда приедешь в Москву, позвони немедленно и скажи что-нибудь вроде “Старику стало лучше”. И мы поймем, что ты добрался благополучно…

   Отец обещал, и они распростились. Когда поезд тронулся, Ребе закрыл дверь купе, достал бумагу и стал записывать маамар, который он говорил перед хасидами в субботу. Вагон был, видно, новой конструкции, даже при быстрой езде стол почти не дрожал, писать былс легко. В дверь постучали. Ребе решил не прерываться, подумав, что это, наверное, проводник обносит пассажиров чаем. Через какое-то время в дверь постучали снова. Тут уж пришлось подняться. В купе действительно вошел проводник. Он сказал:

   – Прощения прошу за беспокойство… Тут есть гражданин один, серьезный, с удостоверением. Он велел показать билеты всех пассажиров, просмотрел их фамилии, записал что-то в книжечку. А потом попросил постучаться к вам и спросить, не могли бы вы принять его для беседы…

   Ребе ответил:

   – У меня нет привычки заводить знакомства в поездах, да и время позднее, я сейчас ложусь спать. Разбудите меня завтра в шесть утра.

   Проводник обещал, и дверь за ним закрылась. Ребе успел заметить, что высокий мужчина, встревоживший Шейну, прохаживается по коридору.

   Заснуть оказалось гораздо труднее, чем сообщить об этом проводнику. Мысли об ударах, которые сыпались на его “предприятие”, не давали Ребе покоя. Подумал с горечью: в тех городах, где у власти гои, еврейская жизнь течет гораздо спокойнее. А еврейские коммунисты лезут из кожи вон: отбирают синагоги, закрывают миквы, шпионят за теми, кто обучает детей Торе.

   Невольно и уже в который раз вспомнил он слова отца, сказанные ему, когда красные вошли в Ростов: “В России наступают тяжелые времена. Двадцать два года это продлится точно. Алтер Ребе сказал в свое время, что правительство, которое преследует нашу религию и не дает заниматься Торой, падет. Так было с Николаем, на которого свалилась война, где опозорился он и его советники… Так поступит Всевышний и с еврейскими юнцами, которые преследуют сейчас нашу веру. Но до этого придется много вынести от их злодейств и козней… Что касается их вождей… У Ленина повредится рассудок, он будет подобен сумасшедшему. Троцкого начнут гонять, загонят и уничтожат. А Сталин пойдет за духом времени и даже нацепит царские эполеты…”

   Мысли догоняли друг друга, как тревожные облака на ночном небе. Незадолго до того, как душа отца оставила этот мир, он предупредил: “Йосеф-Ицхак, ради распространения Торы и страха перед Небом, ради сохранения еврейства тебе недостаточно быть готовым на самопожертвование. Ты должен будешь действительно жертвовать собой…”

   Ребе заснул наконец, и сон его был на удивление сладким… Он увидел ярко освещенный кабинет своего отца в Любавичах. Две свечи горели на письменном столе, и отец, Ребе Шолом-Довбер, сидел за столом. Он читал одну из кабалистических книг – “При Эц Хаим”. Взглянув на сына, он прикрыл страницу шелковым платком – давняя привычка, примета, чтобы не позабыть серьезных мыслей, когда кто-то прервал твою учебу. Но Йосеф-Ицхак успел заметить, что отец читает раздел, посвященный Пуриму, главу, где говорится о тайном смысле поступков Мордехая и Эстер.

   Выражение лица у отца было предельно серьезным, а говорил он с новым главой ХАБАДа, как с маленьким:

   – Ну чего ты плачешь? Наступил Адар, скоро Пурим, надо веселиться… А если работа твоя станет так тяжела, что мочи нет, вспомни, о чем я тебя предупреждал: ради Торы и еврейства придется действительно жертвовать собой, а не только быть готовым на это!

   Ребе Йосеф-Ицхак проснулся, взглянул на часы. Три часа ночи. Он снова заснул и выспался отменно, встал с притоком новых сил, с вернувшимся душевным равновесием. Мрачные мысли не покинули его, но отбежали далеко, как волки, что боятся приблизиться к огню. Слишком много света было в кабинете отца…