Автор Эзра Ховкин

   СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ

   Предсказания Ребе Шолома-Довбера по поводу советских вождей сбылись с пугающей точностью. Терзаемый инсультами, разбитый параличом, Ленин в конце концов начал страдать от того, что автор одной из книг назвал “катастрофическим распадом личности”. Он потерял способность писать, разучился произносить внятные фразы. Время от времени речь и память возвращались к нему, и тогда, торопясь, он выискивал новых врагов, ревниво стараясь изгнать или уничтожить тех, кто не разучился думать.

   Троцкий стал символом великого неудачника. Его низвергали, разоблачали и в конце концов изгнали из страны, а потом убили по приказу Сталина.

   А сам Сталин в середине Отечественной войны сделал “шаг назад” – ввел новую военную форму, повторявшую мундиры и золото погон царских офицеров. Говорят, когда старый хабадник, реб Хаим-Элиэзер Горелик узнал об этом, то воскликнул:

   “Ребе говорил… Сбылось!”

   И с той поры совершенно перестал обращать внимание на советскую власть – как ни удивительно мне писать эти строки. Молился утром по пять часов, читал Псалмы, учил хасидут, жил рядом с Ребе, вместе с Ребе.

   Показался свет в конце тоннеля. Люди с чуткой душой увидели его…

   Чекист из Орши

   Проводник разбудил его, как было уговорено, в шесть часов. Ребе встал, помолился, выпил стакан чая и вновь стал записывать маамар. Проводник успел сообщить ему, что прибытие поезда в Москву задерживается на час. В пяти поездах чекисты проводили обыски, двенадцать арестованных, график движения нарушен. Ребе вернулся к своим записям. Появившись вновь, проводник сказал, что давешний попутчик настойчиво просит разрешения войти. Ребе неудобно было отказывать снова. И вот мужчина с массивным лицом и большими черными глазами вошел в его купе и, кстати сказать, совсем не по нынешней моде – с покрытой головой. Гость представился:

   – Марк Семенович Башков, председатель Челябинского областного Совета, член Всесоюзной коллегии ОГПУ. Ребе в ответ:

   – Меня зовут Йосеф-Ицхак Шнеерсон.

   – А ваш титул?

   – Еврей.

   – Весь Израиль – это евреи, но я все же хочу знать, какое звание вы носите? Ребе:

   – Еврей – это титул, который и не потеряешь, и не поменяешь. Другие чины и звания человек за грехи свои потерять может, но еврейство – никогда. Как сказано в Гемаре: “Еврей, даже если он грешит, остается евреем”. А пинтеле ид, еврейская искорка, есть у каждого из нас.

   Конечно, у каждого человека она светит по-разному. Например, есть простые люди, и их немало, которые любят свой народ, уважают еврейскую мудрость, чтут Тору, дорожат заповедями Б-га, им близки еврейские обычаи… Есть ступень более высокая, когда ради этих вещей человек готов рискнуть головою. Конечно, многое зависит от домашнего воспитания и жизненных обстоятельств… Член Всесоюзной коллегии ОГПУ отозвался:

   – Я сам родом из Орши Могилевской губернии. Отец мой, и дед, и вся их родня были любавичскими хасидами. Имена Любавичских Ребе не сходили у них с уст. На протяжении ста лет все мои предки ходили в Любавичи увидеть Ребе… Мне бы очень хотелось повидать вас в Москве, поговорить о тех днях… В какой гостинице вы думаете остановиться?

   – В “Староварваровской”.

   – Что ж, спасибо. Может быть, дня через три я навещу вас. Будьте здоровы и счастливы…

   Поезд въезжал в столицу. Странная встреча закончилась.

   Два благословения

   Размышляя о неповторимых линиях человеческой судьбы, Ребе Йосеф-Ицхак неторопливо шел по перрону, а носильщик с чемоданами двигался следом. Извозчиков-лихачей на привокзальной площади уже не было, всех разобрали. Оставались одни “ваньки”. Один из них крикнул:

   – Ну, давай сюда, гражданин! Если надо в гостиницу – довезу! Носильщик пристроил чемоданы. Ребе расплатился с ним, уселся и сказал, что ему нужно в гостиницу “Староварваровскую”.

   – Гут, – отозвался извозчик. – Как ваше здоровье, давно ли вы оставили Любавичи?

   Ребе показалось, что он ослышался. Но нет, извозчик действительно оказался евреем, да еще и земляком. Сидя к пассажиру вполоборота, “ванька” стал рассказывать на идише:

   – Я сам родом из Великих Лук, а отец мой ездил к вашему уважаемому отцу, к Ребе… Он много лет подряд учил Тору в синагоге между дневной и вечерней молитвами. Эти уроки вел меламед реб Велвл Гителс… А я – я был шалопаем. Когда пришла пора идти в армию, я, как все, напугался и молился вовсю. Но жребий я вытянул удачно – большой номер, отделался вчистую. И тут меня что-то повело – стал нарушать субботу, в дороге при случае есть трефное и вообще… Когда началась война с немцами, меня мобилизовали одним из первых. Было несколько дней в запасе, и отец, взяв меня, помчался в Любавичи. Ребе, ваш отец, принял меня и сказал вот что:

   “Берегись, чтобы не есть трефного, накладывай тфилин каждый день и прими на себя обет, что будешь строго соблюдать субботу. Когда ты на войне и тебе приказывают что-то делать в этот день, это не называется “нарушать субботу”. Но если человек делает работу по доброй воле – он оскверняет субботний день… Если ты будешь соблюдать эти три условия, то никакая пуля тебя не возьмет, и ты живой и невредимый вернешься домой”.

   Лошадка бодро цокала по брусчатке московских переулков, а извозчик продолжал рассказ о том, как сбылось предсказание Ребе, как он был на срронте, рядом погибали, но ни одна пуля не задела его. С войны он вернулся “а фрум”- человеком, все строго выполняющим. И ремесло выбрал такое – извоз, чтобы зарабатывать на хлеб, не нарушая субботу. Жена его готовит кашер, можно не сомневаться. И квартира у них большая – три комнаты. Ведь он числится у властей трудящимся пролетарием и, значит, заслужил… И вообще он бы отвез сейчас Ребе к себе домой, и жил бы тот сколько надо. По нынешним временам жить в гостинице совсем небезопасно, следят там за тобою в семь глаз…

   Ребе поблагодарил, но отказался от предложения. Они подъехали к “Староварваровской”. Пассажир слез и хотел расплатиться с извозчиком, но тот наотрез отказался взять деньги. Вздохнул: “Ну, живите хорошо…” И стегнул лошадку.

   Ребе его благословил.

   “Товарищи из Ленинграда предупредили…”

   С московскими гостиницами и их служащими Ребе Йосеф-Ицхак был знаком уже двадцать пять лет, с той поры, как, выполняя различные поручения отца, стал приезжать в Белокаменную. Он взял за правило давать администраторам щедрые чаевые, поэтому люди в гостиницах относились к нему с уважением и симпатией. Именно в этот приезд выяснилось, что симпатия человеческая, даже в обмен на чаевые, может выручить из серьезных неприятностей.

   Поздним вечером Ребе Йосеф-Ицхак сидел в своем номере и просматривал отчет о проделанной работе и затраченных средствах, который он собирался показать завтра доктору Йосефу Розину, представителю американского “Джойнта” в России. Невольно в который раз Ребе задумался о нынешнем положении. Евреи и еврейство продолжают, как и при царе, получать удары. Но если раньше их наносили справа – “черная сотня”, погромщики, антисемиты, то теперь бьют слева – евсекция. И эти удары, пожалуй, еще больней, еще страшней.

   Раздался стук. В соседнем номере гуляли, и Ребе решил, что это кто-то из выпивох ткнулся не в ту дверь. Через несколько минут зазвонил телефон. Служащий гостиницы Кузнецов сказал, что должен немедленно повидать постояльца по важному делу. Ребе встал, повернул ключ в замке. Кузнецов постучался и вошел. Волнуясь, он сообщил, что четверть часа назад в гостинице появился подозрительный молодой человек. Он заявил, что принадлежит к евсекции – группе, которая воюет с религией и предрассудками. Их товарищи из Ленинграда позвонили и предупредили, что рав Шнеерсон должен появиться в Москве, а для чего – понятно: заниматься мракобесием, дурманить людей. Поэтому они решили попросить кого-то из своих приятелей в милиции прийти в форме к контрреволюционному раввину, арестовать его и продержать ночь под замком в помещении евсекции. А уж они бы допросили эту контру, поговорили бы по душам: зачем приехал, с кем встречается, какие строит планы…

   Кузнецов тут же, на месте, для спасения Ребе соврал. Он сказал, что гражданин Шнеерсон обещал появиться только во втором часу ночи. Посетитель пожал плечами: “Ну, что ж… Когда он придет, немедленно позвоните вот по этому телефону”. И ушел.

   – Вам нельзя ночевать здесь, иначе “эти” придут за вами, – сказал Кузнецов торопливо. – Мы поедем в гостиницу “Большая Московская”. Я уже позвонил туда, мой знакомый предоставит вам вполне сносный номер, хотя бы на эту ночь…

   Несколько минут Ребе размышлял. “Евсеков” он не очень-то боялся, но напакостить они сейчас могли серьезно, сорвав встречу с представителем “Джойнта” и утверждение бюджета на следующие полгода. А бюджет этот, то бишь деньги, которые по достижении договоренности предстояло получить, касался всех еврейских общин Советского Союза.

   Ребе уложил в саквояж талит и тфилин, бумагу, несколько карандашей. И сказал: “Я готов, поехали…”

   Они вышли через черный ход, как в детективе.

   Молитва о деньгах

   Назавтра произошло несколько важных встреч. Члены Совета раввинов – организации, которую создал и возглавлял Ребе, – собрались на конспиративной квартире. Обсуждался план работы на следующее полугодие. Один из предметов спора – в какой степени Совет раввинов должен субсидировать еврейских кустарей, работавших на дому. В бюджете Совета раввинов для этой цели имелась особая статья. Евреям помогали приобретать машины для изготовления папирос, медных пуговиц и прочих мелочей, ставших при советской власти большим дефицитом. Ребе Йосеф-Ицхак считает, что теперь такую помощь надо расширять, это дает религиозному еврею возможность продержаться, не нарушая субботу, не голодать. Но бюджет не резиновый, есть и другие важные статьи. Поэтому с Ребе спорят, но, в конце концов, большинство членов Совета становится на его сторону.

   Потом Ребе и казначей Совета выходят на улицу, берут извозчика и едут на встречу с представителем Джойнта. По дороге казначей рассказывает Ребе об изгибах советской политики. Оказывается, один из руководителей евсекции, Литваков, намеревался попросить удостоверения и полномочия сотрудников ГПУ для членов своей организации, чтобы “закрывать религию” более эффективно, опираясь, так сказать, на “щит и меч”. Но преемник страшного Дзержинского Менжинский относится к евсекции крайне отрицательно и Литвакову в его просьбе отказал. Недавно состоялось совещание высших чинов ГПУ “по религиозному вопросу”. После долгих споров пришли к “демократическому” решению: вопрос о поддержке евсекции предоставить на усмотрение местных отделов ГПУ в зависимости от обстановки… Выражаясь проще, в Москве у “евсеков” нет никаких полномочий, а вот руководитель ленинградского ГПУ Мессинг их приваживает и даже создал в своем аппарате специальный отдел по борьбе с еврейской религией.

   Разговор перешел на бюджет Совета раввинов. Казначей спросил, уместно ли просить Йосефа Розина о дополнительных ассигнованиях. Ребе ответил: “Непременно, но когда и как – будет видно в ходе разговора”.

   Розин встретил гостей весьма приветливо. Он поспешил поздравить:

   – Был вчера в Еврейском банке и слышал много хорошего о деятельности вашего общества по части распространения “идишкайт” и о вашей помощи беднякам. Кроме того, у меня побывали евреи из Киевской, Полтавской, Житомирской областей, а также из Белоруссии. Они рассказали о молодых людях, тайных посланцах рабби Шнеерсона, которые убеждали местных жителей более активно заниматься надомным трудом и обещали деньги для покупки оборудования. Знаете, я готов оказать вам здесь всяческую помощь. Мне кажется, из этого может получиться надежный источник пропитания для тысяч еврейских семей…

   Ребе отвечает:

   – Да, вы правы. Поначалу было нелегко убедить бедняков обзаводиться с нашей помощью машинами и начинать работать на дому. Успех был только в Ростове-на-Дону, Чернигове и Могилеве. Но теперь спрос на надомные машины есть повсеместно, и мы хотели предложить вам начать их экспорт из Америки.

   Розин:

   – Это очень нежелательно. Есть масса трудностей с таможней и доставкой. Нельзя ли приобретать машины в России?

   Ребе:

   – Отчего же нет… У нас есть список различных машин, которые можно купить в России и использовать в домашних условиях. Есть машины чулочные, для набивки папирос, ткацкие, пуговичные. Учитывая запросы кустарей, мы подготовили план – сколько машин закупать, в какие части страны их отправлять. Для этой цели потребуется 60 тысяч долларов.

   Розин:

   – В какие сроки?

   Ребе:

   – Половина этой суммы нужна сразу. Еще 20 процентов – примерно через месяц. А остальное можно получить еще через два месяца.

   Молчание. Розин достал карандаш и углубился в подсчеты. А Ребе, как он вспоминает в своих записках, сидел с трепещущим сердцем и молился Творцу, чтобы колонки цифр и тропинки мыслей слились в одну линию, чтобы “Джойнт” согласился и станки кустарей работали в будни и затихали бы в субботний день. Розин:

   – Мы дадим вам деньги на покупку машин – в том объеме и в те сроки, которые вы назвали. Казначеи может встретиться со мной завтра, и я передам ему 30 тысяч долларов.

   Ребе:

   – Теперь мне бы хотелось рассказать, в каком состоянии находятся ешивы, хедеры и другие религиозные учреждения… Розин:

   – О, я слышал много хорошего о них от профессора Хавкина, представителя французского “Альянса”. Он знакомился с новыми еврейскими поселениями в Крыму и, к своему удивлению, обнаружил там хедеры, миквы, шоихетов. И каждый раз он слышал, что это дело рук посланников рабби Шнеерсона…

   Ребе:

   – Похоже, что теперь обстановка стала сложнее. У меня есть сведения, что члены евсекции решили задушить нашу организацию. Розин:

   – И каковы ваши выводы? Ребе:

   – Надо активизировать нашу деятельность, надо расширяться. Это потребует некоторого увеличения бюджета. Розин:

   – Вы же получили 20 тысяч долларов на первое полугодие… Ребе:

   – Но теперь речь идет о планах на вторую половину года. Розин:

   – Сколько же вы хотите? Ребе:

   – 40 тысяч долларов. Розин:

   – 40 тысяч, не меньше? Ребе:

   – Но и не больше. Розин:

   – Что ж, мы сможем выделить эту сумму в две выплаты. И послушайте, по-моему, вы должны очень остерегаться членов евсекции. Эти парни, похоже, способны на все…

   На этом собеседники распростились. Надо заметить, что, спускаясь по лестнице и нанимая извозчика, Ребе о “евсеках” совсем не думал. Он думал о деньгах, о тех 40 тысячах, которые нужно разделить на сотни местечек, на тысячи меламедов и шоихетов, находившихся в разных концах бескрайней и нищей страны.

(продолжение следует)