«Гигант периферии», продолжение, 3

За такими безрадостными мыслями я сам не заметил, как подошел к дому Насонова. Столкнулся с ним лицом к лицу, когда он выводил из подъезда на прогулку своих любимцев: мощного надменного бульдога, удивительно похожего внешне на хозяина, и роскошную пугливую кошку светло-дымчатого окраса.

Здесь надо заметить характерную особенность: все члены семьи историка носили имена или клички,  заимствованные из славного прошлого. Старший сын – Тимур, дочь – Тамара, любимый бульдог – Рамзес, а его бесподобная кошачья половина с удивительного свечения изумрудными глазами – распутная Клеопатра.

Наследник громкого имени египетского фараона в ходе вечерней прогулки вел себя в высшей степени демократично: ничуть не стесняясь благородной подруги, решительно помечал легкой прозрачной струйкой каждый встретившийся на его пути столбик.

Насонов мне обрадовался. Стал говорить, что в последнее время ведет активный образ жизни: вчера, например, посетил с женой выставку собак, весьма интересно и поучительно. Завтра они собираются культурную программу продолжить: взяли билеты на выставку людей – спектакль местного театра.

Уже не припомню, о чем мы тем вечером говорили. Делиться своей бедой я не стал. Спасибо и за то, что он был со мной в тот горький час рядом.

***

А мой уважаемый декан и заведующий кафедрой, умеющий ублажать высоких киевских коллег, еще появится несколько раз в моей жизни. Появится – и останется в памяти навсегда. Он был хороший преподаватель, но куда лучше у него получалось другое: лишать людей некоторых иллюзий. Интересный был человек… 

За месяц до выпускных государственных экзаменов будущие педагоги-словесники проходят нелегкое испытание: пишут государственный диктант. Документ, свидетельствующий о личной грамотности будущего учителя. Очень серьезная и ответственная штука. Остается в личном деле студента, хранится в институте бессрочно. И пусть некоторых моих сокурсников уже нет в живых, я твердо знаю, что где-то в заветном уголке университетского архива (наш скромный педин за время обретения Украиной независимости чудесным образом стал университетом) и по сей день лежит в полной неприкосновенности выцветший легкий листок, доставшийся его безвременно ушедшему хозяину потом и кровью. Государственный диктант…

Нас было на курсе 50 человек. 19 с диктантом не справились – получили «двойку», трое – написали на «хорошо», остальные – «удовлетворительно». И ни одной «пятерки»! Не удивляйтесь, другие курсы, бывало, писали и похуже.

На следующий день к нам пришла ассистентка кафедры, добродушная тихая особа, объявила результаты и предложила девятнадцати несправившимся, а с ними вместе и трем, получившим «четверки», переписать диктант на более высокий балл. Для неудачников это было спасение – лежачих не добивают. Другое дело, переписывать с «четверки» на «пятерку»… Мне это почему-то не очень понравилось, и я наотрез отказался, заявив, что, по моему мнению, весь смысл диктанта в том и состоит, чтобы показать уровень своей грамотности именно на момент его написания, а не после. Понятное дело, переписывая с листа уже проверенный текст, и дурак не допустит ту же ошибку. 

Не знаю, как  мое заявление выглядело со стороны, но две других несостоявшихся «пятерочницы» меня поддержали. Ассистентка с нами не спорила, только немножко расстроилась – ведь она явно действовала не по собственной инициативе, а по распоряжению свыше: того же завкафедрой Ковалева. Институту для отчетности нужны были отличники.

Пусть и в прошлом носильщик, теперь я проходил мимо Виктора Павловича, высоко подняв голову, как честный человек, не занимающийся сомнительными делишками. Профессор вел себя так, будто ничего особенного не произошло: доброжелательно улыбался, но иногда я замечал, что он избегает встречаться со мной взглядом, а когда отводит глаза в сторону, его лицо каменеет. По тому, как жалостливо поглядывала на меня на семинарах ассистентка, можно было догадаться, что возмездие неотвратимо. И оно действительно не заставило себя долго ждать. Но об этом – в другое время и в другом месте, лучше вернемся к нашему учителю истории.

     Ученики его любили. Выпускники знали, что лучший подарок бывшему наставнику – хорошая импортная зажигалка. Везли их отовсюду, своей коллекцией он очень гордился. И то сказать: в те времена зажигалки довольно дорого стоили. Одно плохо, получив такой презент, он тут же терял нить разговора и все внимание переключал на новую блестящую игрушку, разглядывая ее, непрерывно щелкая и не выпуская из рук, буквально, ни на секунду. Не думаю, чтобы это был старческий маразм. Просто со своими он позволял себе не притворяться и не играть в этикет.

Ко мне Насонов относился, в целом, доброжелательно, но несколько свысока. И когда я спросил однажды, не является ли его страсть к зажигалкам признаком «геростратова комплекса», как-то по новому на меня посмотрел. Как смотрят на человека, которого видят впервые. Мне даже кажется, что после этого пустяка он ко мне как-то переменился, стал воспринимать более серьезно.

Впрочем, все годы нашего знакомства, чем бы я ни занимался и где бы ни работал, я оставался для него студентом, тем самым студентом, что проходил когда-то педагогическую практику в его школе. Один из многих – не более. Правда, потерявший к нему интерес позже всех остальных…

За пару месяцев до окончания института он спросил, что я собираюсь делать дальше.

      – Ты что, дурак – ехать на село?! – удивился он и устроил меня на полставки воспитателя в интернат к своему давнему приятелю, бывшему сокурснику, директору Скрыпнику. На эти полставки нужно было работать одну неделю ежедневно по полтора часа, с подъема и до завтрака, а вторую – с четырех часов пополудни и до отбоя, 22.00 вечера. 

Детки мне попались еще те, впрочем, какие вообще дети водятся в наших интернатах? Вели себя плохо, нервы горели так, что я уже стал подумывать об уходе  подобру – поздорову. Но мне повезло: попалась в коллективе одна сердобольная дама, счастливая обладательница роскошного бюста необъятных размеров, тревожно привлекавшего мои стыдливые взоры. Впоследствии она сделает неплохую по местным меркам карьеру: от организатора внеклассной и внешкольной работы интерната – до многолетнего директора одной областной педагогической структуры, неплохо, правда?

Именно эта зрелая прелестница пожалела меня и молвила заветное словечко, с помощью которого можно всегда установить дисциплину:

– Чего ты с ними церемонишься, – сказала она, – бей по рылу – шелковыми станут, ты же мужчина!

И я послушал ее и дал раз, другой и третий – а четвертого уже не понадобилось: все у меня волшебным образом переменилось. Проблемы моей, как не бывало!

     Теперь каждое слово воспитателя звучало весьма и весьма авторитетно: стоило только повысить голос – дети враз умолкали и лишь привычно втягивали головы в плечи.

Почувствовав себя настоящим учителем, я, естественно, не преминул поделиться своими педагогическими находками с мамочкой. Лучше бы я, бедняга, этого не делал… Сказать, что мои новые успехи не сильно ее порадовали – ничего не сказать вовсе!

Боже мой, как она на меня кричала, как безудержно рыдала – и даже пыталась ударить…

–  Ты, ты – учитель? – всхлипывала она от душивших ее слез, – да ты – законченный  негодяй, ты – изверг, мерзавец! Чем ты гордишься – бить беззащитных детей, поднимать руку на слабых, на тех, кого жизнь и так наказала! И это мой сын?! Кого же я, несчастная, воспитала!

В общем, тем вечером мамочкой был вынесен окончательный и не подлежащий  обжалованию вердикт: из учебного заведения, где я показал свое истинное лицо – немедленно уйти. Дадут после института направление в село – ехать, как и тысячи других выпускников, что будет, то будет. И главное: никогда и ни под каким предлогом детей впредь не бить! А если опять зачешутся руки, уйти из школы раз и навсегда, – такую вот клятву заставила дать меня мама.

С тех пор прошло много лет. Все эти годы я работал в школе, в моем активе свыше тридцати пяти  первых сентябрей и столько последних звонков, что даже боюсь, чтобы они вдруг не слились в памяти в один нескончаемо долгий…

А клятву, данную тогда маме, я все же сдержал. Пусть, почти – но сдержал! Спасибо тебе, родная.

(продолжение следует)