Автор Эзра Ховкин

   КАМЕНЬ С ДУШИ

   Такой совет дают наши мудрецы: “Если мерзавец – дурное начало – прицепился к тебе на улице, тащи его туда, где учат Тору. Если даже из камня сделан он, то растает…”

   Есть евреи, у которых дурное начало усилилось настолько, что сердце у них, не дай Б-г, стало как камень. Это значит, они опустились на уровень неживой природы, где человеческому разуму негде проявить себя.

   Такой человек и вправду словно окаменел. Душа его не тянется к святости, не испытывает прилива сил, соприкасаясь с Торой и ее заповедями.

   Что же делать?

   Нужно учить Тору несмотря ни на что. Если не умеешь читать ее, слушай, как это делают для тебя другие. Очень важно ходить утром в синагогу, поучиться немного перед молитвой и помолиться вместе со всеми евреями, а потом снова заглянуть в книгу. То же относится ко времени между дневной и вечерней молитвой, которое также нужно посвятить учебе. Общее правило: надо учиться понемногу, но при любой возможности. Если этот порядок будет соблюдаться, еврей почувствует, что “окаменелость сердца” проходит, оно снова становится человеческим.

   Тора – это сила, единственная сила в нашем мире. Она поднимает каждого, кто учит ее или обучает других, или помогает деньгами тем, кто сидит над книгой. Как бы прост и даже груб такой еврей ни был, он будет подниматься вместе с Торой, которую нельзя выпускать из рук…

   “КОТОРЫМ ВЫ УТИРАЛИ СЛЕЗЫ…”

   Среди тех, кто нес благословение Всевышнего в отмытые от крови коридоры московского и ленинградского ГПУ, одна из первых ролей принадлежит Екатерине Павловне Пешковой, первой жене Максима Горького. Это она, не зная усталости, бесстрашно требует отмены ужасного приговора, это она, русская женщина, от законов Галахи весьма далекая, настойчиво добивается, чтобы Ребе не заставляли нарушать субботу. И поэтому о ней стоит здесь рассказать.

   Екатерина Пешкова (1876-1965) родилась на Украине, гимназию окончила в Самаре. Была членом партии социалистов-революционеров. Но бомбы не бросала, главным призванием ее жизни была Благотворительность с большой буквы.

   Она занималась сбором средств для революционных матросов, политэмигрантов. Много времени жила за границей. После Первой мировой войны вернулась в Россию, занималась помощью жертвам войны, беспризорным детям.

   Главным делом ее жизни стало руководство Комитетом помощи политическим ссыльным и заключенным (Помполит). Его называли еще “Политический красный крест”. Она занималась этим с 1918 по 1938 год, почти двадцать лет.

   Почти двадцать лет Екатерина Павловна вместе со своим заместителем адвокатом Михаилом Львовичем Винавером без устали посещала тюрьмы, лагеря, политизоляторы и прочие места, где люди сидели без вины и суда. Ей удалось многих спасти от “вышки”, многих вытащить из-за решетки. Среди ее подопечных были, конечно, и эсеры, и анархисты, но гораздо больше тех, кого в отчетах Помполита называли “прочими”. Среди этих прочих – польские военнопленные, жена расстрелянного адмирала Колчака, служители разных вер и другая “буржуазия”, с которой Екатерина Павловна боролась во: время дореволюционное, а потом, не в силах снести красного террора, начала этих людей спасать.

   У нее не было протекции, не было кругов или организаций, которые бы ее кормили и защищали. Лишь репутация безупречно незапятнанная, лишь простота души и тонкость покоряющая. Это заставляет страшного Дзержинского выполнять ее просьбы, это помогает коммунистам, уставшим от своих нелепых зверств, иногда прислушиваться к тихому настойчивому голосу этой женщины, которую не поддерживает никто, кроме совести.

   Вот отрывок из ее рассказа, записанного подругой:

   “Когда началась революция, то у нас (Политический красный крест) был пропуск во все тюрьмы, и мы свободно там бывали… И вдруг пропуск отобрали. Надо было идти к Дзержинскому. Я сказала, что не пойду в Чрезвычайку. Но Муравьев заболел, один идти Винавер не соглашался – пришлось пойти.

   Дзержинский нас встретил вопросом:

   – Почему вы помогаете нашим врагам?

   Я говорю:

   – Мы хотим знать, кому мы помогаем, а вы у нас отобрали пропуск!

   Дзержинский:

   – А мы вам пропуск не дадим.

   Я:

   – А мы уйдем в подполье…

   Он:

   – А мы вас арестуем! С тем и ушли. На другой день нам дали пропуск…”

   И еще отрывок:

   “В 20-е годы мы с Винавером возили передачи в Бутырки. В столовой на Красной Пресне мы брали порции второго блюда и вдвоем везли их на ручной тележке.

   Это довольно далеко и страшно утомительно. Везем, везем, остановимся – отдыхаем, прислонившись спиной друг к другу. А собственно, зачем мы это делали сами? Сколько людей сделали бы это за нас – и с удовольствием…”

   Тут, может быть, она ошибалась. Добрых людей на Руси, в общем, хватало. Но смелых и добрых людей – по пальцам сосчитать, все больше дяди вани либо стеньки разины…

   В деле освобождения Ребе Екатерина Павловна была одной из самых активных фигур. К ней приходили члены Комитета по освобождению Ребе, делились планами, высказывали просьбы. Она выслушивала и шла в правительство или на Лубянку. Двери перед ней открывались, она ведь была “из своих”, революционерка…

   Пешкова трудилась в своем Помполите до самых невозможных времен, до 1938 года. Тогда началась ежовщина, доносили все на всех, коммунисты расстреливали коммунистов. Политический красный крест по приказу Ежова закрылся. Винавер был арестован и приговорен к традиционной “десятке”, а ее, может, из-за родства с Горьким, а точнее сказать, Б-г не велел, не тронули. Екатерина Павловна делала добро, где могла. Помогала в годы войны эвакуированным детям, помогала после войны бывшим “врагам народа” возвращаться и получить реабилитацию. Официально она числилась консультантом архива М.Горького.

   Екатерина Павловна скончалась в возрасте очень преклонном. Гражданская панихида, как было принято тогда, была лицемерной. Говорили о ее вкладе в “литературное наследие”. Только одна женщина произнесла: “Спасибо, Екатерина Павловна, от многих тысяч заключенных, которым вы утирали слезы…”

   Если говорить о “праведниках народов мира”, то, наверное, среди них можно назвать ее имя.

   ДВА СЦЕНАРИЯ

   Смертный приговор Ребе Йосефу-Ицхаку был отменен. Лулов не смог выполнить свое обещание: расстрелять главу ХАБАДа в течение 24 часов. Из всесильной Москвы пришло известие: заменить расстрел ссылкой на десять лет на Соловецкие острова.

   Соловки в лексиконе тогдашней России означали безнадежную тюремную глушь, тупик, откуда нет возврата. Члены комитета по освобождению Ребе отправились вновь к Екатерине Пешковой. Надо просить, чтобы эту ссылку отменили, или хотя бы отложили, или, на худой конец, дали Ребе возможность добираться до островов за свой счет, а не в арестантском вагоне. Состояние его здоровья таково, что любая из этих поблажек жизненно необходима…

   Пешкова обещает, что будет бороться до конца, до полного освобождения. И она тут же начинает действовать, добиваясь встречи с новым начальником ГПУ Менжинским. Но в Ленинграде об этом не знают, и когда проходит слух, что сегодня партию заключенных отправляют на Соловки, то семья Ребе, его хасиды и просто евреи – очень большая толпа – собираются около Шпалерной тюрьмы, чтобы, пока его будут вести к арестантской карете, успеть обменяться взглядом, крикнуть ему что-то…

   Дальше ход событий, как река в дельте, расходится на несколько потоков…

   Часть хасидов бросается на вокзал: может, Ребе вывезли раньше, другим путем, и теперь остался последний шанс увидеть его у вагона.

   Пешкова в Москве встречается с Менжинским, и тот соглашается отменить десять лет, отменить Соловки. Ребе выводят из камеры и ведут по тюремным коридорам на отправку по этапу. В помещении канцелярии он сталкивается с одним из своих секретарей, Хаимом Либерманом. Тот тоже арестован. Увидев Ребе, Либерман вскричал:

   – Вы живы?!

   И потерял сознание. Очевидно, ему сообщили нечто другое…

   Ссылка – это еще не свобода, но все же есть возможность покинуть эти стены. Однако Шпалерка продолжает множить свои жертвы. Вот что пишет Ребе в своих записках:

   “Всю группу заключенных выстроили в шеренгу.

   – Зачем вы нас выстраиваете? – спросил кто-то.

   – Хотим пристрелить на месте, – ответил конвойный.

   Услышав это, молодой человек (еврей из Витебска) упал без сознания и, не приходя в себя, скончался. Подошел охранник, толкнул несчастного ногой, послушал сердце и сказал: “Умер”.

   Тюремщики вычеркнули из своих книг выбывший арестантский номер и, посмеиваясь, сделали издевательскую пометку: “Вышел в расход добровольно…”

   “Наконец, меня подозвали к столу. Среди вороха бумаг вижу свое “дело”. Папка раскрыта, на первой странице несколько зачеркнутых резолюций…

   Первая строка перечеркнута. Следующая строка: “Десять лет каторги на Соловецких островах”, – тоже зачеркнута, а сбоку написано: “Нет”. Читаю последнюю резолюцию: “Выслать на три года в г. Кострому”.

   Евреи и русские, которые стерегут и допрашивают Ребе, ведут себя очень по-разному. Русские отличаются замогильным юмором и медвежьим равнодушием к судьбе арестанта. Евреям же важно – хотя бы на словах – решить спор с раввином-фанатиком в свою пользу. Потому что если этот цадик покинет Шпалерку, не склонивши голову ни разу, тогда, выходит, он прав, и он чистый, а они по горло в грязи.

   Если взглянуть на дело с другой стороны, Ребе тоже хочет, чтобы они это поняли…

   Первая попытка.

   По их сценарию, Ребе должен стоя выслушать сообщение об отмене смертного приговора и, может быть, прослезиться, прошептать слова благодарности, а еще лучше, чтобы колени у фанатика подкосились…

   Вот что мы читаем в записках Ребе:

   “Их было несколько человек, они пришли утром, после молитвы, то есть в одиннадцатом часу. Кто-то из них приказал мне подняться и напомнил тюремное правило: заключенный обязан встать при появлении в камере тюремного начальства и стоя слушать любое сообщение. Но я твердо решил ни в чем не повиноваться этим слугам дьявола и не обращать на них внимания, как если бы их вообще не существовало.

   – Не встану, – сказал я, как обычно, на идише.

   Он предупредил, что меня изобьют. Тогда я вообще замолчал.

   Они стащили меня с нар, избили и ушли.

   Некоторое время спустя появился необычайно вежливый Лулов.

   – Ребе, – начал уговаривать он меня, – почему вы не подчиняетесь приказам?.. Ведь вам хотели объявить о смягчении приговора, а вы упрямитесь по-пустому. Встаньте, когда они войдут, по-хорошему прошу, ведь вас снова будут бить, сурово накажут…

   Это был намек на карцер, на подвал, где крысы, болото и черви.

   Я ничего не ответил.

   Они вернулись, но я опять отказался стоять перед ними. Тогда один из следователей, еврей по фамилии Ковалев внезапно ударил меня ниже подбородка с такой силой, что я чувствовал боль от удара еще долгое время спустя. Выходя из камеры, он прошипел по-русски:

   – Мы тебя еще научим!

   Не сдержавшись, я ответил на идише:

   – Не знаю, кто кого…

   Вторая попытка.

   Лулов пытается уговорить арестанта поддержать созыв конференции еврейских общин в Ленинграде, против которой Ребе в свое время протестовал столь решительно, считая ее ловушкой евсекции. Косвенно Лулов подтверждает это, проявляя к конференции интерес чересчур живой, замешанный на шантаже. Он убеждает:

   – Кострома – это тоже ссылка, и тяжелая ссылка. Вы испытаете там много мучений. Но их можно избежать, если вы согласитесь участвовать в конференции, которую раньше хотели сорвать. Подумайте! Если публично откажетесь от прежнего мнения, мы вас тут же выпустим на свободу… Ответ Ребе: решительное “нет”.

   Третья попытка.

   Чекисты собираются отправить Ребе в ссылку поездом, который приходит в Кострому в субботу. Здесь у работников ГПУ есть все шансы на успех: Ребе арестант, человек подневольный, и обязан – даже по еврейскому закону – покориться. Но он-то знает, что сейчас время шмад – массового отхода от веры. В такое время, опять же согласно Галахе, нужно соблюдать законы Торы до последней точки, до последнего уголка у самой маленькой буквы йюд…

   Лулов слышит:

   – В субботу не поеду ни в коем случае!..

   Это последний для Лулова шанс. Он размахивает в воздухе какой-то бумажкой:

   – Если согласитесь поехать в субботу, вот вам пропуск и вас сейчас же отпустят домой!

   Ребе говорит:

   – Я буду сидеть здесь сколько угодно, но в субботу не поеду!

   И опять задействована неизменная Пешкова. По ее просьбе глава правительства Рыков звонит Менжинскому, а Менжинский – в ленинградское ГПУ. Поездку перенесли на другой день.

   Ребе вспоминает:

   “Благодарение Всевышнему, Который избавил меня от поездки в субботу, и я провел ее в тюрьме… Хочу отметить, что в последние дни, с четверга по воскресенье, хотя в тюремном распорядке ничего не изменилось, я чувствовал себя совершенно свободным…”

   Это было в камере размером два на два.

   Ребе считал, что со злом не занимаются игрой в поддавки. Его отметают. Старые хасиды говорят, что после освобождения Ребе советская власть дала трещину, поползла к своему концу.

(Продолжение следует