В.Бронштейн

Перечитал эпизод с незадавшимися Колиными четверостишиями  и снова задумался… Когда делаешь благо для тех, кто об этом не просит, а после, естественно, не получаешь никакой благодарности, то чувствуешь себя в какой-то мере обманутым и даже униженным. Хотя знаешь, что в природе человеческой подлинная благодарность редко встречается.

       Так что думай, дружок, хорошенько, прежде чем стать дураком по собственной инициативе. Тебя и так им люди добрые сделают. А если уж решился на что-то хорошее, особенно под влиянием минутного порыва (именно порывы души считаются подлинным лицом человека!) – не жди за это благодарности. Зачем она? Ведь все доброе, что мы делаем для других, по крупному счету, делается для себя. Зачтется. Точка.

***

Спустя много лет раввин Иосиф Вольф поведает мне мысли своего папы по поводу людской благодарности. Из горького собственного опыта.

      – Еврей без добрых дел – не еврей, – любил говаривать покойный Берко Вольф. – Но делая кому-нибудь что-то хорошее, следует непременно дарить ему  мешочек с мелкими камешками. Чтобы, когда придут «времена благодарности», он не швырял в тебя крупными камнями – не так будет больно…

     А ты как думаешь, уважаемый читатель? Даришь ли стихи своему руководству?

***

Как я уже говорил, в райцентре считали, что Коле Кравченко, сбившему насмерть человека, столичная справочка помогла ловко выкрутиться. Но на дворе шла «перестройка», и долгожданная гласность давала первые плоды.

На районном активе с протестом против «безнаказанности высокопоставленных негодяев» выступил директор школы Печерский, единственный, оставшийся в райцентре после моего ухода, еврей-руководитель. 

Его «кровожадность» понять было нетрудно. Несколько месяцев назад при странных обстоятельствах погиб в дорожной катастрофе его старший сын Юрий, милый славный парень, пошедший по стопам отца – директор учебного комбината. Ночью на большой скорости, находясь за рулем автомобиля, потерял управление и врезался в дерево в районе моста через речку Кошевую. Ходили слухи, что в машине он был полуодет, и за ним гнались. То есть  вынудили превысить скорость, что и привело к катастрофе. Милиция, как это у нас водится, дело закрыла. И Алик Печерский, безумно сына любивший и гордившийся  первенцем, винил во всем продажность органов и тотальную коррупцию, позволяющую виновникам уходить от ответственности.

***

Время шло, и не все оказалось так просто. Коля Кравченко стал слегка заговариваться. Я его несколько раз встречал, а потом даже стал избегать: он говорил странные вещи. Ходил по белозерским улицам, искательно заглядывая в глаза прохожим: помнят ли его, поздороваются? Каждого, имевшего неосторожность его приветствовать, останавливал и начинал назойливо рассказывать про свои творческие достижения: мол, пишет стихи и отсылает их на радиостанцию «Голос Америки»:

– Вчера вечером их читали по радио – вы не слышали? – с надеждой спрашивал он, – очень хорошие стихи, всем нравятся… Хотите, я сейчас  почитаю?

Мне он тоже пытался их читать. Отказываться слушать галиматью было неудобно. Все-таки это был мой бывший товарищ и начальник. А прилюдно общаться с ним, явно больным, безостановочно выплевывающим десятки горячечных фраз, было неудобно.

Теперь его нос все больше напоминал раздавшуюся до необъятных размеров красную грушу. Причем, он не пил, и этот цвет, наверное, вводил людей в заблуждение.

О его смерти я узнал случайно, года через полтора. К тому времени я уже жил и работал в Херсоне, связи с Белозеркой почти не имел, а жена не захотела меня расстраивать (я сам тогда болел)  и ничего не сказала.

…Интересно было бы почитать сейчас его стихи. А вдруг?!