Автор Рой Медведев 

31 августа исполнилось 54 года со дня смерти Ильи Эренбурга. О своих встречах с советским писателем и журналистом вспоминает Рой Медведев

 

Илья Григорьевич Эренбург

 

Я познакомился с Ильей Григорьевичем Эренбургом в конце 1965 года. Это произошло благодаря случайному стечению обстоятельств. Еще с осени 1963 года у меня сложились дружеские и доверительные отношения с Евгенией Семеновной Гинзбург, автором замечательных художественных мемуаров «Крутой маршрут». До 1967 года рукопись этой книги ходила в списках и быстро распространялась в потоках Самиздата. После того как Е. С. Гинзбург получила небольшую квартиру в Москве, у нее дома, по вечерам, стало собираться весьма пестрое общество ее друзей – бывших зеков, писателей, поэтов и людей из «окололитературного мира», но в самом хорошем толковании этого понятия. Евгения Гинзбург отличалась не только умом и талантом, но и терпимостью, а также умением почти безошибочно отличать плохое от хорошего, фальшивое от настоящего – и в литературе, и в жизни. В гостях у Евгении Семеновны я познакомился с Натальей Ивановной Столяровой, которая провела много лет в тюрьме и на этапах рядом с Е. С. Гинзбург. Теперь Столярова работала личным секретарем И. Г. Эренбурга и пользовалась его доверием. Наталья Ивановна прочла мою пока еще черновую рукопись о сталинизме и решила, с моего согласия, показать эту работу Илье Григорьевичу. Недели через три Столярова сообщила мне, что ее шеф уже прочитал рукопись и просил пригласить автора для беседы. При этом был назначен точный день и час встречи. Илья Эренбург был очень занятым человеком, и каждый день у него был расписан до мелочей.

 

В назначенное время я поднимался по лестнице в доме №6 по улице Горького. Меня удивило, что на одной из лестничных площадок расположилась целая семья. Было очевидно, что эти люди живут здесь уже несколько дней и не собираются уходить. Это были, как я узнал от Столяровой, несколько человек из Башкирии. которые приехали к Эренбургу по своим делам. Эренбург был не только популярным писателем и общественным деятелем, членом Всемирного Совета сторонников мира и Комитета по присуждению Ленинских премий, но и депутатом Верховного Совета СССР от Башкирской АССР. Неудивительно, что многие жители этой республики считали своим правом обращаться к своему депутату с разного рода жалобами и просьбами, нередко приезжая для этого в Москву без всякого предуведомления. Принять всех желающих, даже просто выслушать их, а тем более чем-то помочь в запутанных делах Эренбург не мог, а иногда и не хотел. Обычно посетителям говорили, что писателя в Москве нет. Большинство приезжих уходили разочарованными. Но некоторые оставались ждать Эренбурга, располагаясь прямо на лестничных площадках. Из квартиры писателя можно было выйти и на другую лестницу, по которой Эренбург как приходил, так и уходил. Была у него, конечно, и дача под Москвой, где он проводил больше времени, чем в московской квартире. Я обратил внимание на огромный железный почтовый ящик, который был прикреплен к дверям квартиры писателя. Свою обширную почту он получал непосредственно от почтового отделения, из редакций газет и журналов и из разного рода канцелярий. В железный ящик на двери бросали свои письма, послания и литературные работы те люди, которые не хотели пользоваться услугами почты.

 

Столярова открыла мне дверь и провела в кабинет писателя. Илья Григорьевич принял меня очень приветливо, усадил на диван и устроился сам в кресле напротив. На столе лежала моя рукопись, Эренбург не стал ни хвалить, ни критиковать ее, не делал он и каких-либо замечаний по тексту. У него в руках не было никаких заметок, да и на страницах рукописи я не обнаружил позднее никаких пометок. Эренбург сказал, что он получает ежедневно не только множество писем, но и немало рукописей и не имеет возможности большую часть их не только прочесть, но даже перелистать. Иногда они несколько дней лежат на его столе, а потом он отправляет их на антресоли, где пылится сейчас не одна сотня рукописей. «Но вашу работу я сразу же начал читать и быстро прочитал ее всю». Это было, впрочем, единственное, что сказал Илья Григорьевич о моей работе. Он ничего не спрашивал обо мне лично, о моей семье, о мотивах, которые побудили меня писать о Сталине. Он сразу же начал говорить о том, как он понимает сталинизм, о событиях 30–40-х годов и о Хрущеве. Это был весьма продолжительный и очень интересный монолог. Когда я пытался что-то возразить, Эренбург меня вежливо выслушивал, но потом продолжал свой рассказ, не вступая в полемику. Ему нужен был не собеседник, а молодой, по его понятиям, и заинтересованный слушатель. Эренбург непрерывно курил, закуривая от кончающейся сигареты новую. Поняв, что беседы не будет, я попросил разрешения кое-что записать и положил на колени блокнот для заметок.

 

Многое из того, что говорил Эренбург, вызывало у меня несогласие. Он испытывал острую неприязнь к Хрущеву и не скрывал этого. Хрущев, по мнению Эренбурга, был слишком грубым, импульсивным и необразованным человеком. О Сталине писатель, напротив, говорил с явным уважением, хотя и осуждал его за репрессии. Эренбург попытался объяснить массовый террор 30-х годов кавказским происхождением Сталина. На Кавказе, – говорил мне Илья Григорьевич, – еще очень живы традиции и обычаи кровной мести. Поэтому, устраняя кого-либо из своих врагов, Сталин должен был устранить и всех родных и друзей своего врага, чтобы избежать мести. Конечно, я мог бы привести множество примеров, которые противоречили этой примитивной схеме. Но у нас не было полемики. Лишь в отдельных случаях мне удалось повернуть рассказ Ильи Григорьевича в нужное русло. Оказалось, что Эренбург присутствовал на двух заседаниях Верховного Суда СССР, когда там начался судебный процесс по делу Бухарина, Рыкова, Крестинского, Ягоды и других.

 

И. Эренбург с детства был знаком и дружен, с Бухариным, они учились в одной гимназии. Они поддерживали самые добрые отношения в 20–30-е годы, и Бухарин часто просил у писателя статьи и очерки для «Известий», где Николай Иванович на протяжении многих лет был главным редактором. Эренбург не верил в те обвинения, которые были предъявлены Бухарину, но предпочитал молчать. 

Илья Эренбург и Никита Хрущев, 1962 год

Перед самым началом фальсифицированного процесса писателю принесли пропуск на заседания Военной коллегии Верховного Суда. От Эренбурга не скрыли и того, что это велел сделать сам Сталин, заметив: «Пусть пойдет и посмотрит на своего дружка». Это было испытание на лояльность. Эренбург пошел в Дом Союзов и присутствовал на утреннем и вечернем заседаниях в первый день процесса. «Но в другие дни я туда уже не ходил, очень все это было противно». Я сказал писателю, что среди старых большевиков существует версия о том, что на процессе в качестве подсудимых были не Бухарин, Рыков и другие, а тщательно подобранные и загримированные артисты, которых потом уничтожили. «Как можно было сломить таких людей, как Христиан Раковский? Это был закаленный большевик, прошедший разные тюрьмы!» Но Эренбург решительно отверг эту версию. На скамье подсудимых были не артисты. Эренбург очень хорошо знал многих подсудимых и не мог ошибиться. Но и он не вполне понимал причину их полной капитуляции, да и не хотел размышлять об этом.

 

Несколько метких замечаний высказал Эренбург и в отношении Ежова. Он рассказал, что после публикации его мемуаров «Люди. Годы. Жизнь» он получил большое, на 12 страницах, письмо дочери Николая Ежова, которая жила где-то в провинции под другой фамилией. В своих мемуарах Эренбург оспаривал термин «ежовщина» и писал, что было бы ошибочно винить в терроре 1937–1938 годов этого невысокого и малозначительного человека. Дочь Ежова усмотрела в этой фразе некое оправдание своего отца, которого она продолжала любить. Она писала об отце и о трудностях своей жизни после того, как отец «исчез». Я попросил Эренбурга показать мне это письмо, а также другие письма о Сталине, которые он получал. Эренбург сразу же согласился, но заметил, что ему еще надо их найти. Но он не нашел. Архив писателя содержался явно не в лучшем порядке: сотни рукописей и папок с бумагами были в беспорядке свалены на антресолях.

 

Очень много рассказывал мне И. Эренбург о последних месяцах жизни Сталина, о «деле врачей», о начавшейся тогда не долгой, но дикой и интенсивной антисемитской кампании, о проекте письма знаменитых советских деятелей-евреев Сталину (? – Ред.). Илья Эренбург это письмо не подписал, но написал свое собственное письмо, которое Сталин прочел. Эренбург гордился своим поведением в эти февральские недели 1953 года. Пропустив десять лет, Эренбург перешел к событиям 1963 года, когда состоялась его последняя встреча с Н. С. Хрущевым. На этой встрече по просьбе и настоянию писателя Хрущев согласился на полную реабилитацию знаменитого деятеля Октябрьской революции и первых советских лет Федора Раскольникова.

 

Наша встреча затянулась на несколько часов. Эренбург говорил много для меня важного и интересного, по-прежнему не задавая никаких вопросов. Физически Эренбург казался слабым, даже дряхлым стариком, но его суждения были острыми и быстрыми, он не уставал говорить, а его глаза поражали ясностью и выразительностью. Я не видел никаких признаков интеллектуального увядания. Во время краткого перерыва мы пили чай или кофе. От не слишком настойчивого приглашения к обеду я отказался, и после того, как наш разговор или, вернее, монолог Эренбурга подошел к концу, я ушел, искренне поблагодарив писателя за его советы и свидетельства. О каких-либо других встречах речи не было, так как Илья Григорьевич готовился к большой зарубежной поездке.

 

Наша вторая встреча произошла через несколько месяцев – уже в начале 1966 года. Она была связана с письмом, адресованным XXIII съезду КПСС, написанному от имени двадцати пяти крупнейших деятелей советской науки и культуры, протестовавших против попыток реабилитации Сталина. Хотя «письмо 25-ти» было уже отправлено в Кремль, сбор подписей продолжался, и организатор этой акции публицист Эрнст Генри (С. Н. Ростовский) попросил меня поговорить на этот счет с Эренбургом. И. Эренбург сразу же принял меня, быстро прочитал письмо и тут же подписал оба экземпляра продолжения текста. Мне показалось, что он был доволен, что его не обошли в этой важной антисталинской акции. Он сказал, что подписал бы письмо и раньше, но его не было в Москве. Беседа была недолгой. Эренбург только спрашивал, как отнеслись разные люди к этому письму, кто его еще будет подписывать и кто отказался.

 

В третий раз я был у Ильи Григорьевича не один. Он устраивал ужин в честь Евгении Семеновны Гинзбург и Надежды Яковлевны Мандельштам. Евгения Семеновна просила меня сопровождать ее, и я с готовностью согласился. Мы пришли к Эренбургу около 7 часов вечера, а ушли уже после 11-ти, ближе к полуночи. За столом была и жена Ильи Григорьевича – Любовь Михайловна. Закуски, вино, а потом и все остальное подвозила нам на специальном столике домработница. Вино было только французское. Эренбург пользовался привилегией выписывать прямо из Парижа не только вино и привычные для него деликатесы, но и французские газеты и журналы. Было очевидно, что Надежда Мандельштам, книгу воспоминаний которой я недавно прочитал, хорошо знает порядки в доме Эренбурга. Е. С. Гинзбург и я на таком приеме были впервые. Евгения Гинзбург была прекрасным рассказчиком, и ей было о чем рассказать. Но и теперь за столом говорил почти исключительно хозяин дома, а его жена несколько виновато улыбалась гостям, мол, ничего не поделаешь. Однако было бы странно обижаться: все, что рассказывал Эренбург, было очень интересно. Он рассказывал, например, о приеме у Мао Цзэдуна, на котором он присутствовал в составе делегации Всемирного Совета Мира. Речь шла и о других встречах и беседах, о которых он еще не успел или не хотел писать в своей книге «Люди. Годы, Жизнь». Как-то незаметно писатель перешел и на тему советского еврейства. Было очевидно, что эта тема является для него весьма болезненной. «Про меня говорят всякое, – заметил Илья Григорьевич. – Говорят даже, что я доносил на таких людей, как Михоэлс, Фефер, Маркиш… Да, конечно, я знал о многом, но молчал. Но что я мог поделать? Только погибнуть?» «Я знаю, – продолжал Эренбург, – меня не любят сионисты или фанатики еврейства. Меня не любят и те, кто хотел бы забыть о своем еврейском происхождении. Но ко мне всегда хорошо относились те евреи, которые не порывают ни с ценностями и историей еврейства, ни с ценностями и историей России и русской культуры, так как они родились и выросли в этой стране и заслуженно считают себя частью советского народа, частью Советского Союза. Таких людей среди евреев в СССР большинство, и очень жаль, что и они до сих пор подвергаются разным формам дискриминации». Эренбург несколько раз возвращался к расстрелам еврейской интеллигенции в августе 1952 года. «Я не знал тогда ничего об этих расстрелах и не имел к этим делам никакого отношения».

 

Я не задавал в этот вечер Эренбургу никаких вопросов. Только поздно вечером я вспомнил о его антресолях, забитых рукописями. Я предложил свои услуги, чтобы привести в порядок эту часть его архива и составить хотя бы простую опись материалов. Илья Григорьевич, казалось, охотно принял мое предложение. Но он опять должен был куда-то далеко уезжать, а менее чем через год его не стало.

 

Примерно через год после смерти И. Эренбурга мне позвонила его вдова и попросила заехать к ней на следующий день. Обстановка в доме на улице Горького была такой же. С брезгливой насмешкой Любовь Михайловна сказала мне, что сразу же после смерти мужа ее лишили многих привилегий. Так, например, она перестала получать французские газеты и журналы уже на второй день после похорон Ильи Григорьевича, хотя подписка была оплачена до конца года. Почта из Парижа приходила в Москву, но ее не доставляли в квартиру писателя и не отдавали вдове. Ее письменно предупредили, что как жена Ильи Эренбурга она сможет пользоваться «кремлевским лечением», но только в течение 12 месяцев после его смерти. Это ее огорчило гораздо меньше, чем потеря французской подписки. «Меня бы давно не было в живых, если бы я не пользовалась услугами хороших частных врачей». Любовь Михайловна подарила мне верстку и машинописные страницы той части мемуаров И. Эренбурга, которые не прошли цензуру и не были опубликованы в 60-е годы. Как известно, полная версия мемуаров И. Г. была опубликована только в 1990 году в трех томах. Главное, для чего меня пригласила вдова писателя, было не в этом. Любовь Михайловна откровенно сказала мне, что хотела бы поддерживать тот уровень жизни, что и раньше, но для этого требуется много денег. Государственный литературный архив платит ей за разного рода черновики и рукописи книг, статей и стихов Эренбурга, но этих средств не хватает. Конечно, в доме, на даче и на хранении у семьи много картин и рисунков Пикассо, Матисса, Сарьяна, Моне, Фалька и других. Но с этой коллекцией она, художница, никогда не расстанется. Она перестала даже давать эти картины для выставок, так как некоторые из картин ей не вернули в оговоренные сроки. Но в семье есть разного рода редкие документы, которые она могла бы продать музеям или частным лицам. Она показала мне несколько таких документов. Это были действительно редчайшие бумаги, например, автографы Петра Первого, соответствующим образом оформленные и прикрытые какой-то пленкой для сохранности. В одном из них Петр писал палачу, чтобы тот наказал двух мастеровых за их провинности, но царь предупреждал, что их нельзя калечить, так как они хорошо обучены своему ремеслу и должны работать. Но кто в СССР мог купить такие бумаги? И за какую цену? Аукционов у нас не проводилось, а музеи были бедны и не имели средств. Они покупали экспонаты и у частных лиц, но по произвольно установленным ценам. Сами историки, как правило, – люди бедные, и у них нет денег на коллекции редких документов. Я мог посочувствовать вдове писателя, но не мог ей помочь. Еще через год Любовь Михайловна умерла.

Илья Эренбург с супругой, 1966 год

 

Илья Григорьевич был человеком необычайно талантливым и интересным. Он писал легко, быстро, но не поверхностно. Он сделал очень много для советской и для российской культуры. Никто из писателей нашей страны – ни раньше, ни позже не имел таких широких и прочных связей с деятелями европейской и западной культуры. Конечно, он шел на компромиссы – для того, чтобы выжить. Но эта гибкость сочеталась у него с большой силой и таланта, и ума, и с этим не мог не считаться даже Сталин. Выступая против фашизма, он был искренен и добился здесь поразительных результатов. Я сам приобщился к его публицистике с 16 лет – с конца 1941 года, и ни одна из прочитанных мною статей Эренбурга в «Правде», в «Красной звезде» или в «Известиях» не оставила меня равнодушным. Эти газеты вывешивались тогда на специальных стендах почти на всех улицах в центре Тбилиси. По силе воздействия на граждан нашей большой страны, на ее солдат и офицеров ничего равного этому в истории отечественной публицистики, да и во всей русской литературе, нет. В армии статьи Эренбурга нередко читали перед строем, на привале, в землянке. С этой точки зрения, Илью Эренбурга можно было бы назвать и одним из самых великих ораторов ХХ века.

 

В 1966–1967 годах Эренбург несколько раз выступал в защиту писателей-диссидентов, он не хотел возвращения тоталитаризма. После его смерти под некрологом, опубликованным во всех газетах, стояли имена А. Твардовского, К. Федина, К. Паустовского, В. Каверина, К. Симонова и других писателей, но не было подписей руководителей страны. Память об Эренбурге не была увековечена в Москве . На квартиру Ильи Эренбурга на улице Горького – с его кабинетом, с картинами великих мастеров на стенах – нашлось немало претендентов. Вскоре мы узнали, что эта квартира, которая могла бы стать мемориальным музеем, передана малоизвестному, но влиятельному по тем временам критику и литературоведу Александру Овчаренко, который считался знатоком творчества М. Горького и заведовал сектором по изданию полного собрания сочинений М. Горького в Институте мировой литературы.

 

 (Опубликовано в газете «Еврейское слово», №176)