Автор Мордехай Юшковский
В Петах-Тикве жила семейная пара — Роза и Миша Динерштейн, которых я хорошо знал еще по «алтэ хейм» (старому дому), из Винницы. В их доме было тепло и уютно. У них можно было учиться оптимизму и жизнестойкости. Я всегда находил их в добродушном, веселом настроении, всегда с улыбкой.
Вместе с двумя своими сыновьями они переехали в Израиль в 1990 году, во время большой алии из бывшего Советского Союза. Семья сразу поселилась в Петах-Тикве, несколько лет они жили на съемной квартире в центре города. Обоим — и Мише, и Розе — было тогда около сорока. Они решили не тратить время на ульпан и сразу начали работать. Он устроился на мебельную фабрику, она ухаживала за пожилыми людьми. Иврит выучили уже на работе и свободно говорили. Оба много работали, откладывали каждый шекель и через несколько лет смогли купить четырехкомнатную квартиру в старом петах-тиквенском районе Амишав.
Вещи новых репатриантов. Израиль. 1990.
Оба сына отслужили в армии, получили образование. Макс, старший, стал хорошим программистом, устроился в крупную компьютерную компанию. Много ездит по миру, женился на девушке, родители которой буквально ни с чем бежали из Ирана в начале 1980-х, а здесь, в Израиле, преуспели, открыв несколько магазинов. У Макса уже есть двое собственных детей — мальчик Шахар и девочка Наама.
Младший сын Динерштейнов Игорь, ставший в Израиле Игалем, после службы в армии более двух лет провел в Индии, как это принято у многих молодых израильтян. Там он занимался духовными практиками, медитациями и тому подобным, отрастил длинные волосы, стал убежденным вегетарианцем, изучил аюрведу. Вернувшись в Израиль, окончил колледж и открыл клинику альтернативной медицины в Тель-Авиве. Родители очень бы им гордились, простили бы все его «мешугасы» (странности), но их расстраивал тот факт, что Игаль с головой погрузился в работу и совсем забыл, что ему вот-вот исполнится сорок, а он даже не помышляет о женитьбе. Как только затрагивалась эта тема, он отмахивался от вопросов родителей и сердито просил их не возвращаться к этим «глупым» разговорам.
Все эти годы я поддерживал дружеские отношения с Мишей и Розой. Время от времени встречался с ними на различных торжествах: днях рождения, свадьбах, был частым гостем в их доме. На моих глазах они состарились (конечно, никто не молодеет, но на ком-то признаки старости распознаются скорее). В последнее время у них возникли проблемы со здоровьем, они стали редко выходить из дому, но сыновья и внуки доставляли им много радости и «нахес» (удовольствия), поэтому они благодарили Б-га за то, что в общем и целом жизнь удалась.
Со временем я заметил, что Миша становился все больше молчуном, редко когда слово скажет, а Роза, наоборот, все более разговорчивой, говорила за обоих, все чаще вспоминала прошедшие годы, грустно вздыхала тут и там с оттенком сожаления. Она буквально просила меня делать мицву и не избегать лишний раз посетить их. Знала мою слабость и шутила: «Я хорошо помню, чем тебя можно заманить. Ты только скажи за день до приезда, и вареники с вишней и красным соусом будут ждать тебя».
Раз от разу я замечал, как дом Динерштейнов все больше наполнялся вещами, становился по-настоящему захламленным. Это создавало ощущение удушливой переполненности. Большой буфет и все тумбы в гостиной были заставлены бесчисленными вазами, статуэтками, шкатулками, сувенирами. Буквально не оставалось живого места, как говорят по-еврейски: «Ву а нодл арайнцуварфн» («Некуда иголку было воткнуть»). Всю стену в коридоре, ведущем в три спальни, занимали книжные полки, на которых за стеклом, помимо книг, были выставлены семейные фотографии. Каждый угол в доме использовался для хранения вещей, даже балкон застеклили и, разместив пару пластиковых шкафов, превратили в кладовую.
Однажды приятным весенним днем, возвращаясь с работы, я вновь решил навестить их. Заранее обсудил нашу встречу. Конечно, меня уже ждала тарелка вареников с вишнями к ужину, и они были действительно «молэ-там» (очень вкусными). Сидя за столом и разговаривая с Мишей и Розой, я оглядывался вокруг и, видимо, взгляд мой выдавал мои мысли. Роза это заметила и сказала:
— Ты, наверное, думаешь: зачем они так набили дом вещами? Свободного уголка уже не осталось…
— Это правда, вы угадали, — ответил я с некоторым чувством смущения. — Я действительно думаю, что дом ваш переполнен. Зачем вам столько вещей? Тяжело ведь убирать. И когда дом настолько полон, не остается воздуха, тяжелее дышать, оседает много пыли. Не лучше ли было бы немного освободить квартиру, выкинуть все лишнее?
— Ой, дорогой мой, — глубоко вздохнула Роза, — это наболевшая проблема. Дети уже сделали нам дырку в голове, требуют избавиться от старья. Игорь пришел как-то, рассердился на нас, вошел в раж и начал выкидывать вещи. Мы еле остановили его. И мы понимаем, что они правы, и ты прав, но это сильнее нас. Вы-то моложе, вам легко говорить, а в нашем возрасте много свободного времени, в голову лезут мысли и воспоминания. И каждая вещь что-то напоминает, связана с кусочком жизни, поэтому рука не поднимается взять и выбросить. После нас дети и внуки пусть делают что хотят. Но пока человек жив, дышит, он тащит за собой память, и каждая вещь становится немым свидетелем прошлой жизни.
— Ты ведь уехал раньше, может быть, этого не помнишь, — поддержал жену Миша. — Мы перед отъездом продали дом в Виннице, а деньги вывезти было невозможно. Магазины были пусты, тысячи евреев уезжали. Приходилось покупать вещи, вкладывать деньги во всякую ерунду. Какой выбор был у нас? Тогда люди думали, что приедут в Израиль, все это продадут и обратят барахло обратно в деньги. Поди знай, что в Израиле это ничего не стоит… А ведь каждую мелочь приходилось отвоевывать.
Я заметил, как оба разволновались. Их лица говорили о том, до чего тяжело им расставаться со старыми ненужными вещами. Взгляд Миши выражал какую-то вину и в то же время желание оправдаться. Роза в растерянности развела руками и, указывая пальцем, сказала:
— Видишь на столе коричневую вазу из чешского стекла? Может, она и впрямь лишняя здесь в доме, но, когда я вспоминаю, как ее покупала, у меня и сегодня, пятьдесят лет спустя, внутри все холодеет, даже при хамсине.
Ты же помнишь, у нас были родственники в Ленинграде, и мы время от времени к ним ездили. Жили они в самом центре, недалеко от Невского проспекта. Это было, наверное, в 1972 году, тогда все было в дефиците, все доставалось «мит гринэ вэрэм» («с зелеными червями», то есть с муками ада). Я гостила у них, встала около четырех часов утра и пошла в большой магазин «Фарфор-Стекло-Хрусталь» на Невском. Когда я пришла, там уже была очередь, один человек химическим карандашом писал на руках номера, другой составлял список имен. Когда магазин открылся, толпа ринулась внутрь, потому что, простояв на улице три-четыре часа, люди замерзли. Я подумала: еще минута, и меня задушат в этой толпе. Хватали всё, что могли.
Разумеется, первые в очереди расхватали хрустальные вазы. Когда моя очередь подошла, этих ваз и в помине не было. Я смогла купить лишь эту вазу из чешского стекла и шесть хрустальных фужеров. Вот они, стоят в буфете. Помню, в тот момент не было человека счастливее меня. И теперь скажи мне: как я могу расстаться с этой вазой? Ведь это часть моей жизни, меня самой…
— Я вас прекрасно понимаю. Я моложе, но тоже хорошо помню те времена. Как бы то ни было, трудно так жить, постоянно окунаясь в прошлое, в воспоминания. Почему бы вам не заглянуть в сегодняшний день? Слава Б-гу, всё есть, изобилие. Наслаждайтесь этим и избавьтесь от того, что захламляет квартиру. Поверьте, вам станет легче дышать, — попытался я возразить.
Миша улыбнулся и сказал мне:
— Тебе я могу признаться: после мучительной гонки за каждой мелочью, которая у нас была там, когда я приехал сюда, моим первым культурным шоком стало то, что здесь выставляют на улицу хорошие, красивые, неиспорченные вещи — от мебели до книг. Воспоминания были еще свежи, я не мог пройти мимо хороших вещей, валявшихся на улице, и тащил их домой. Мне потребовалось время, чтобы отвыкнуть от этого. Вот, например, ты идешь по улице, а там стоит такая красота из итальянского фарфора, — он указал на статуэтку, изображавшую парня с веслом, катающего девушку на гондоле. — Она не поломана, не повреждена. Я принес ее домой, не мог просто так пройти мимо. Наверное, это наш психологический изъян, но что поделать? Такими уж мы останемся. Каждая мелочь в жизни слишком трудно нам давалась.
— Дети и приятели тоже всегда приносят подарки, вот дом и наполняется, — продолжила Роза.
— Это ясно, — вновь я попытался настоять на своем, — но вы должны понимать: все в жизни и природе развивается циклично, так и наполнение дома. Приходит новое, а старое должно уйти. Иначе дом перегружается ненужными вещами, и когда что-то нужно, то его не найти. Ведь чем больше балаган, тем сложнее что-то отыскать.
— Что я могу тебе сказать? — возразила Роза. — Ты прав. Но у пожилых людей это несколько иначе. Понимаешь? Они во всем привыкают к определенному стилю, и им сложно что-то менять. Они живут воспоминаниями, каждая вещь для них больше чем просто вещь, это напоминание о прошедших годах. Кстати, когда наш Игорь разозлился и захотел выкинуть половину квартиры, я чуть в обморок не упала. У меня физически было такое ощущение, будто отрезают часть тела, — и не потому, что все это мне действительно нужно.
Если посмотреть практически, то мне не нужно ничего, я могу обойтись безо всего. Я понимаю, что в доме станет просторно. Но постарайся проникнуть в мою голову и понять меня. Видишь, все эти книги мы давно уже прочитали, но как я могу их вынести на улицу, если каждая мне досталась кровью? Помнишь, у нас в те годы купить хорошие книги просто так было невозможно, существовали «подписки». Слава Б-гу, у меня был блат в книжном магазине, благодаря чему удалось собрать эту библиотеку. А сколько часов я простояла в очередях за книгами?.. И как я могу сейчас взять и вынести их из дома, даже если все давно перечитано? Когда я беру в руки книгу с полки, я мысленно возвращаюсь в те времена, чувствую себя моложе на несколько десятков лет и даже здоровее…
Шкаф полон отрезов тканей, которые я купила перед отъездом, — продолжала Роза. — Шить я, конечно, уже не пойду, но ведь за каждый метр я платила в два-три раза больше официальной цены! Просто так их было не достать. Вот они и лежат… После меня пусть дети выбрасывают, а я не способна это сделать.
Я слушал Розу и Мишу и отчасти жалел их. Они говорили искренне, взывали к моему пониманию, пытались меня убедить. Головой я все понимал и в какой-то мере даже соглашался с ними, но все же подумал: их излишняя бережливость и собирательство — результат того, что они живут на границе двух миров. Физически они здесь, в Израиле, в мире изобилия, где вещи не имеют такого значения, где принято часто их менять, где у людей обычно не развивается привязанности к вещам. Но душой Динерштейны остались там, в «алтэ хейм» (старом доме), где все было трудно достать, где для всего нужен был блат, где приходилось переплачивать, терпеть унижения, входить через заднюю дверь, упрашивать, часами стоять в очередях, словом, «наслаждаться в полной мере гигантскими достижениями социалистической экономики», — и при этом не забывать на всех собраниях благодарить советскую власть за такую «счастливую» жизнь. Теперь соединение этих двух миров выглядело и нелепо, и трагично, и комично. Дети и уж тем более внуки этого не поймут. Бабушка и дедушка всегда будут выглядеть странно в их глазах, именно такими они их и запомнят: пожилая пара, окруженная морем ненужных вещей, живущая в тесноте не потому, что у них маленькая квартира, а потому, что она переполнена хламом.
Миша, словно прочитав мои мысли, с улыбкой сказал:
— Ты ведь занимаешься фольклором, а анекдоты тоже часть фольклора. Юмор всегда адаптирован ко времени и месту. Я задумался об этом не так давно и сам пришел к такому выводу. Юмор, который заставлял нас смеяться, не будет смешным для наших внуков, они даже не поймут, о чем речь. Дети еще что-то помнят, слышали от нас много историй. Но внуки понятия не имеют о той жизни, да и язык у них другой. Попробуй объясни им… Часто вспоминается, как шутили в советское время. Помнишь, когда люди приходили в магазин, то зачастую спрашивали не «есть ли у вас…», а «нет ли у вас…»? Вот кто-то пришел в гастроном и спрашивает: «У вас нет мяса?» Ему отвечают: «Нет, у нас нет рыбы, а мяса нет напротив».
Мы втроем прыснули от смеха. А Миша продолжил:
— А в магазин тканей приходит женщина и спрашивает: «Будьте любезны, покажите мне ситец веселенькой расцветки». Ей отвечают: «Не переживайте, у нас все ткани такие, что обхохочешься».
Еще долгое время мы шутили и смеялись, и я снова наслаждался теми Динерштейнами, которых знал столько лет и дружбе с которыми был так рад.
Возвращаясь домой, я долго думал, переваривал все в уме и объяснил сам себе: да, они живут воспоминаниями. Все вещи, с которыми они не могут расстаться, — это материальное воплощение их воспоминаний. А воспоминания — самое важное достояние человека. Это единственное, что никто не сможет у тебя отнять, что останется с тобой до конца, что раскрашивает твою жизнь в яркие цвета, — настоящее убежище для твоих переживаний и мыслей.
Неожиданно всплыли в памяти строки русского поэта Николая Доризо:
Вкладывайте деньги в воспоминания,
Вкладывайте деньги в чудеса <…>
Воспоминаниям нету износа.
Они и доныне со мной.
