Автор Эзра Ховкин

   МОЯ ДУША МОГЛА ПОДУМАТЬ…

   Рассказывает хасид реб Ицхак Гольдин:

   “После кончины отца Ребе Йосеф-Ицхак болел долго и тяжело. Мне посчастливилось в это время бывать в его доме и ухаживать за ним. Врачи прописали ему, выздоравливающему, каждое утро выпивать стакан молока. Однажды в субботу я хотел принести ему молоко, но он уже начал молиться. Я напомнил: “Ребе, ведь врачи сказали…” Он показал мне на пальцах, что дойдет до какого-то места, где можно прерваться, и тогда уже выпьет свой стакан. Но когда я подошел к нему во второй раз, он уже проскочил это место. Так было еще раз и еще… Когда, наконец, он кончил молиться, я воскликнул:

   – Ребе, ведь врачи велели вам пить молоко утром. Утром!

   Он ответил:

   – Знаешь, Ицхак, моя животная душа может подумать, что отныне ей каждое утро должны подавать стакан молока. А я захотел показать ей, что это не так…”

   КОЛОДЦЫ С ЖИВОЙ ВОДОЙ

   Среди предков еврейского народа наиболее загадочной фигурой является, наверное, Ицхак. В отличие от Авраама и Яакова, ни дальних путешествий, ни ошеломляющих побед не встречаем мы в его судьбе. Но говорится, что когда придет Машиах – очень скоро – и воскреснут праведники, то именно Ицхака мы назовем в первую очередь своим отцом.

   Тайна его особой службы Всевышнему зашифрована в его имени.

   “Ицхак” означает “засмеется” – в будущем времени. Ицхак хранил секрет святого веселья, радости от мудрости и поэтому берег себя, чтобы его душа не откликнулась на какое-то пустяковое увлечение, на суету.

   У него был антипод. В этой роли выступал целый народ – плшитим  филистимляне. Историки предполагают, что они были родственны древним грекам – старались селиться поближе к морю, были воинственны, умели радоваться жизни. Но еврейские мудрецы отмечают еще одно свойство души этого народа. Называется оно олелут ве-лейцанут  бахвальство и насмешничество, идущие от свойства, противоположного святости.

   Внешне филистимляне не отличались от других народов – выбирали царьков в своих пяти городах, одним из которых была Аза, поклонялись божеству с рыбьим хвостом. Лишь одна вещь, они подспудно понимали это, могла погубить их совсем: живая вода еврейской мудрости, которая смывает нечистую оболочку, покрывающую наш мир. Это не только метафора, но и реальность. В нашем мире с мудростью Творца таинственно связана вода, бьющая из подземных родников. Она обладает силой духовного очищения. Еврейская женщина, чтобы рожать детей с сердцем, доступным Б-гу, должна раз в месяц погружаться в такую живую воду.

   Во все времена тот, кто противостоял еврейству, один из первых ударов обрушивал на микву – водоем с живой водой. Не будет у вас какой-то чистоты особенной и святости, станете такими, как все, перемешаетесь…

   Ицхак жил среди филистимлян. В этом была его судьба, его борьба. Он копал колодцы с живой водой, а те их засыпали. Со злобой и со смехом, без логики, подчиняясь напору своей животной души. У них было еще то преимущество, что они смеялись “в настоящем времени”, стало быть, претендовали на то, что все запасы человеческой радости находятся у них.

   А Ицхак откапывал засыпанные колодцы. Он копал “в настоящем времени”, зная твердо, что радоваться будет потом.

   К Ребе Йосефу-Ицхаку, продолжавшему жить в Ростове-на-Дону, пришли евреи с горестной вестью: еврейские коммунисты добрались до единственной миквы в городе. Они создали комиссию во главе с каким-то врачом, и эта комиссия предложила закрыть микву “из соображений гигиены”. Дело было зимой. (Тот, кто жил в России и ходил там в евреях, помнит, какое это “счастье”: еврейская женщина, и не всегда молодых лет, под охраной мужа погружается ночью в реку или озеро, а на дворе может быть и октябрь, и ноябрь.)

   Вьюжным вечером Ребе пригласил к себе врача из комиссии в гости, и тот пришел. Два часа или более толковали они о разных разностях, в том числе и о еврейской старине. Врач вспомнил своих местечковых дедов, расчувствовался. Вот тут и заговорил с ним Любавичский Ребе о микве, и взгляд его был прямым, не прожигал, но проникал.

   То ли снежная мгла положила непреодолимую завесу между душою и ЧК, но врач незаметно для себя перешел на сторону контрреволюции, обещал не препятствовать микве и даже стал давать советы, что должно находиться в ее помещении – бачок с кипятком, огнетушитель и прочие серьезные предметы.

   Врач вышел на улицу, задумчиво покачивая головой. Он ощущал идущее от хозяина дома таинственное, неизвестное науке обаяние. Был околдован, как самый последний малограмотный хасид.

   Исполнилось благословение отца: “Брат начал говорить с братом”. Миква осталась открытой.

   Городское ЧК сделало себе зарубку. Еще один разговор, и еще одна зарубка.

   Но новый Ребе продолжал разговаривать с братьями, даже если некоторые из них грозили вызвать его на допрос. Даже если выполняли угрозу.

   В этом заключалась его профессия.

   СПОР О МОЛЧАНИИ

   Спички не хотели зажигаться в советской России, и поезда ходили “шаг вперед, два назад”, но письма люди получали более или менее исправно, даже из самых далеких мест.

   Живя в Ростове, Ребе Йосеф-Ицхак получал письма со всех концов страны – от раввинов, шойхетов, просто евреев. Сперва они все приходили на его адрес, потом на подставные адреса, чтобы не привлекать лишнего внимания. Под началом Ребе, как в добрые старые времена, как в Любавичах, находилась контора, где трудились постоянно люди доверенные и испытанные. Отделов в конторе было два. Один “сидячий”, он занимался перепиской с еврейскими общинами, а другой “разъездной”. Там работали шлихим  тайные посланцы Ребе, которые по первому его слову готовы были сняться с места и ехать в Бобруйск, Кутаиси, Москву, Бухару и в сотни других мест. И все это для того, чтобы:

   – открыть подпольный хедер;

   – отвезти зарплату раввину или шойхету;

   – собирать пожертвования у людей состоятельных, чтобы было из чего платить эту зарплату;

   – искать людей ученых и смелых одновременно, которые смогли бы преподавать в хедере или в ешиве, а если таковых не находилось, самим поселиться на новом месте на длительный срок, чтобы собою заполнить брешь;

   – рассказывать Ребе, как живется евреям здесь или там;

   – ободрять людей.

   Последняя задача звучит довольно расплывчато, но она-то и была по тем временам одной из самых важных.

   В общем, это было настоящее подполье – с конспирацией, со своим особым языком. Ешива называлась “склад”, хедер – “бакалейная лавка”. Дети учили Хумаш в комнатах с закрытыми ставнями, а их матери или старшие сестры торговали бубликами неподалеку, готовые в случае чего подать сигнал.

   Надо еще добавить, что почти ни один советский закон при этом не нарушался. Официально религия не была запрещена. Официально верующих не преследовали. Официально несколько семей могли нанять меламеда частным образом, чтобы он обучал их детей Торе. Официально любой молодой человек, достигший 18-летнего возраста, мог поступить в ешиву и беспрепятственно там учиться.

   Но… Кроме писаных законов были еще устные инструкции, “инициатива с мест”, когда религиозных людей сажали по обвинению в мифической “контрреволюции”, когда служителей всех религий расстреливали без суда. Синагоги отбирали (благо можно было, Ленин разрешил) под клубы. Детей приучали смеяться над верующими родителями и доносить на них. При таком раскладе сохранить еврейство было невозможно иначе как в подполье. И оно, это подполье, возникло, и Ребе играл в нем главную роль и, пожалуй, самую опасную. Чекисты ведь тогда искали повсюду “заговор”, “центр”… В данном случае центр был.

   Точку над “и” поставила поездка Ребе в Москву. Цель ее была прагматична и скромна. Ребе Йосеф-Ицхак считал, что он не сможет и не должен в одиночку заниматься восстановлением еврейской жизни в огромной стране. Поэтому он хотел создать “Совет раввинов еврейских общин” советской России, объединить усилия всех людей ученых и верящих.

   Старый гость Москвы, он сейчас попал в мир новый, чрезвычайно продвинувшийся в определенном направлении. Именами разбойников называли улицы. Вместо Творца поклонялись пляске бактерий. Понятия “Ребе”, “хасид” объявлены были устаревшими, лишенными смысла. Мир вывернулся наизнанку с такой охотой, с такой активной помощью различных слоев населения, что люди нормальные решили: сейчас есть один рецепт – затаиться и ждать.

   Поэтому, когда новый Любавичский Ребе появился в Москве с планом восстановления еврейской жизни “в мировом масштабе”, многие уважаемые раввины не поверили своим ушам. Люди решили, что с этим новым Ребе что-то не так. Или он строит планы, как подсобрать денег, поддержать семью. Или, забыв о жуткой совдеповской реальности, он лезет в лидеры, рвется к власти. Пытаясь переубедить, ему цитировали пророка Амоса: “Безмолвствует в такую годину благоразумный…” Но Ребе-то знал, что ситуация гораздо опаснее и страшнее, чем видится она его собеседникам. “Година” может обернуться десятилетиями, и тогда за молчание свое они заплатят тем, что появится на свет поколение евреев-неевреев, народ Торы без Торы. А его подозревали во властолюбии, в погоне за рублем…

   Ребе потом скажет: “Когда я вспоминаю о том времени, то не могу удержаться от слез…” Эти слова принадлежат человеку, который, находясь в камере смертников, отказывался есть некашерную пищу. Там и тогда он не плакал. Но у каждого свое больное место.

   ГОРОД ЧЕЛОВЕКА

   Это будет “книга в книге”. Она включает в себя отрывки из сочинений Ребе Йосефа-Ицхака Шнеерсона. Он писал их, как капитан ведет корабль, – находясь в открытом море, у штурвала, отвечая за жизнь всех, кто рядом. Поэтому строки эти написаны сердцем, кровью, душою.

   Откуда такое название – “Город человека”? Это очень просто. Человек, приехав в большой город, – в этот мир – часто забывает о себе самом, о том, что есть у него душа, есть Творец, есть цель в жизни. И порой, как он ни бьется, не может вспомнить. Тогда приходит Ребе…