Автор Эзра Ховкин

   ВСЕ – В РАБОТУ

   Любое знание и любая мысль, даже очень сложная и тонкая, должны быть использованы для аводы – служения Всевышнему. Что такое авода – работа? Ее цель – исправление и очищение своих душевных качеств и установление внутренней, из души идущей связи с Творцом.

   Комсомолец с когтями

   Ребе снова появился в гостинице “Староварваровской”, которую покинул ночью при столь странных обстоятельствах. Он подошел к гостиничной стойке, чтобы получить ключ от номера. Незнакомый молодой человек еврейского вида спросил строго:

   – Где вы были ночью? И в котором часу вышли из своей комнаты?

   Ребе обратил внимание на то, что двое других служащих, сидевших поблизости, поглядывают на юношу со страхом и неприязнью. Ребе заставил себя слегка улыбнуться и хотел было отвечать. Но юноша, подверженный некой комсомольской лихорадке, трепавшей в те годы многих, заговорил вновь, быстро и раздраженно:

   – Я пришел на работу утром и узнал, что за гражданином Шнеерсоном уже дважды приходили из милиции. Пришлось взять ключ, открыть ваш номер и проверить что и как… Постель незастелена, как будто человек вскочил в середине сна… Так куда же вы делись этой ночью?

   Ребе пожал плечами:

   – Вот уже двадцать пять лет я бываю во многих городах, останавливаюсь в разных гостницах. Но впервые в жизни мне задают подобный вопрос! Сказать честно, не вижу никакого смысла перед вами отчитываться…

   Ребе повернулся, чтобы идти в свой номер. Молодой человек вскочил и крикнул на идише:

   – Гейт нит авек! Стойте! Не думайте, что вас спасет “а геморе кепл”, ваша раввинская шляпа! Мы, еврейские товарищи, знаем, кто вы, и найдем на вас управу! Стоит мне сейчас позвонить в милицию, и вы через минуту окажетесь под замком!

   – Вот уж не знал я, что человека можно арестовать просто так, без всякого обвинения, – сказал Ребе полушутя, полусерьезно.

   Двое служащих рядом с “евсеком” опустили глаза. Они-то понимали, что такой арест по нынешним временам будет самой обычной вещью…

   Потом, поймав Ребе в коридоре, кто-то из них, приглушая голос, объяснил Ребе, что строгого юношу зовут товарищ Кротов, что он работает в гостинице по согласованию с начальством, вроде как уполномоченный, который следит за всем.

   Пришло племя молодое, незнакомое, с когтями волчьими…

   Привет с Кавказа

   Среди многих посетителей, навещавших Ребе в Москве, затесался один молодой человек, его родственник и, представьте, обладатель комсомольского билета. Ему довелось присутствовать на памятном совещании, где один из лидеров евсекции, товарищ Литваков, рассказывал о своей странной поездке на Кавказ, к грузинским евреям. До него там побывал некий товарищ Шевелев и, как следует нажав, заставил местные власти закрывать синагоги и миквы. Литваков совершил контрольную поездку, дабы удостовериться, что сорняк, так сказать, вырван с корнем, и сделать новые шаги в сторону перевоспитания еврейской массы. Принимали его с почетом и некоторым опасением как “человека из Москвы”.

   Оказавшись в городе Кулаши, верховный “евсек” собрал представителей власти и держал перед ними речь, посвященную борьбе с предрассудками и светлому будущему. Присутствующие выслушали его с уважением, правда, не очень хорошо понимая по-русски. Потом кто-то, кажется, из исполкома, встал, чтобы сказать ответное слово. С сильным акцентом и от всей души он произнес вот что:

   – Позвольте передать пламенный привет нашему еврейскому центру и особое спасибо за тех товарищей, которые привезли нам приказ восстановить разрушенную микву, прямо через две недели после того, как товарищ Шевелев ее засыпал. Они предлагали нам двести червонцев на рабочих и покупку материалов, но мы не взяли. Главное, что есть разрешение, а уж деньги на ремонт у нас найдутся. Передайте в Москве, что уже десять месяцев, как миква работает, и женщины наши в особенности очень вам благодарны. И вот вам еще коллективное письмо о восстановлении синагоги, которую товарищ Шевелев превратил в клуб. Ваши представители объяснили, что по закону для этого нужно пятьдесят подписей, а у нас здесь сто двадцать девять…

   Литваков молча слушал, молча пожимал руки и даже проследовал в новую микву, чтобы хмуро полюбоваться ее живой водой. Он понял, что евреи из Кулаши, не особенно разбираясь в политике, думают, что евсекция – это некое общество по распространению иудаизма. Кто же у них побывал, сведя на нет все усилия Шевелева? Мракобесы из организации Шнеерсона, тут сомнений нет. Ту же картину встречал ошеломленный Литваков и в других грузинских городах – открытые клубы закрывались, закрытые синагоги открывались. То здесь то там мелькали молодые раввины с ашкеназскими фамилиями. Кто их отправил в Грузию? Кто платит им зарплату?

   Литваков окончил свой рассказ и замолчал. Воцарилась тяжелая тишина. Слово взял товарищ Дмитрий. Он крикнул запальчиво:

   – Если нет возможности победить Шнеерсона другим способом, его надо просто посадить. Пожизненно… Литваков отозвался:

   – Это разговор по существу. Из Ленинграда сообщили, что контрреволюционный раввин сейчас в Москве. Я предлагаю выбрать комитет из трех товарищей, которые наладят наблюдение за ним и постараются довести дело до ареста… Вот мое предложение. Кто против, кто за?

   Взметнулись вверх руки. План был простой и понятный и пришелся всем по душе.

   Звонок из ГПУ

   Ребе Йосеф-Ицхак поблагодарил родича за интересный рассказ. Картина вырисовывалась следующая: столичное ГПУ не жалует евсекцию и старается держать их на расстоянии. Но они продолжают рваться к цели: посадить Ребе, разгромить его организацию. Их неуклюжая слежка казалась бы смешной, если б рядом не происходили вещи весьма серьезные: встречи с представителями международных организаций, совещания раввинов, отправка курьеров с деньгами в разные концы страны. Акульи плавники “евсеков” резали воду слишком близко. Поэтому Ребе опять ночевал не “дома”, в гостинице “Огароварваровской”, а как прежде, в “Большой Московской”.

   Сон его был сладок (так он записал в своем дневнике) и даже более того… Звездный ветер ночи унес его душу на такую высоту, послал такую встречу, что, проснувшись и произнеся утренние благословения, Ребе стал поспешно записывать все, что ему довелось узнать, чтобы безалаберный говор столицы не стер это из памяти.

   Ему удалось вспомнить и законспектировать все. Хорошее начало нового дня.

   Еще одна встреча, уже наяву, которая по накалу и значимости была для Ребе подобна пребыванию в Святая Святых Храма. Он беседовал с Бенционом и Авраамом-Йосефом, своими посланниками, которые, рискуя свободой и головой, разъезжали по еврейским общинам Союза, привозя людям средства, инструкции, благословение от Ребе.

   Пока все шло по плану. Ребе пообедал в кашерном доме, в пять часов ему нужно было участвовать в заседании Совета раввинов, а до этого он заехал в “Староварваровскую” и продолжал работать над маамаром. Стрелки двигались к пяти. Ребе со вздохом закрыл тетрадь и спустился в вестибюль. К нему подбежал помощник телефониста:

   – Вас к телефону! Сказали – “гражданина Шнеерсона”…

   – Кто?

   – Понятия не имею.

   Ребе направился в контору гостиницы. Ему навстречу поднялся новый знакомец, Кротов:

   – Подойдите к аппарату, который висит на стене. А я буду слушать с кем вы говорите и о чем по параллельной трубке… Ребе повернулся к помощнику телефониста:

   – Передайте тому, кто меня спрашивает, чтобы он оставил свой номер, я свяжусь с ним через четверть часа. Но из гостиницы я говорить не буду.

   Телефонист выполнил поручение. Он протянул Ребе листок, на котором был номер телефона и название организации: “ОГПУ, комната 47”.

   Кротов воскликнул:

   – Я приказываю вам звонить отсюда! Иначе вы крепко пожалеете! Не отвечая, Ребе пошел к выходу. Кротов крикнул вслед:

   – Гражданин Шнеерсон! Знайте, что я предупредил вас в присутствии свидетелей!

   Нужно отложить жизнь в сторону…

   Ребе Йосеф-Ицхак зашел в ближайший магазин и попросил разрешения поговорить по телефону. Назвал номер комнаты, секретарша отозвалась: “Подождите, товарищ Башков сейчас будет говорить с вами”. Ребе тут же вспомнил встречу в вагоне. Уроженец Могилевской губернии большой начальник Марк Семенович Башков заговорил на другом конце провода:

   – Здравствуйте. Я хотел бы навестить вас в шесть вечера. Ребе:

   – В шесть у меня назначена встреча. Самое раннее – в семь. Башков:

   – Хорошо, я приеду в гостиницу полвосьмого.

   Ребе взял извозчика, отправился на совещание, потом заехал в торговые ряды рядом с Кремлем и купил немного фруктов. Придя в гостиницу, он заказал самовар и сотовый мед. Башков постучался в дверь номера почти минута в минуту. Ребе и член коллегии ГПУ уселись за стаканом чая и завели приятную и волнующую для обоих беседу о днях былых, о Любавичах… Вскоре Ребе понял, что никакого конкретного дела у Марка Семеновича к нему нет, а имеется подспудное желание посидеть перед Ребе, поделиться скрытой болью. При своих постах и званиях Марк Семенович вполне мог это позволить, не боясь случайного доноса.

   Революционный путь председателя Челябинского областного Совета и чекиста начался в четырнадцать лет, когда он поехал из родной Орши в Минск и поступил в одну из ешив. Не всякая ешива в те годы, смутные и бурные, была хороша – в этой и покуривали по субботам, и читали про мир без Творца, про скорый коммунизм. Дело вскоре повернулось так, что социал-демократ Башкес оказался в Варшаве, а потом три года провел в Англии, изучая разные ремесла. Приехал он назад специалистом высокой квалификации, без труда устраивался на разные фабрики и агитировал народ против царя, за власть народа. Его выследили, сослали, он бежал за границу. А когда началась революция, Марк Семенович вновь в России и бьется за власть рабочих, демонстрируя ум, хватку и твердую волю. Эти свойства были оценены по заслугам, и он стал тем, кем стал. Тут запала ему в душу мысль воспользоваться небольшой передышкой, навестить родные края. Оказавшись в Орше, узнал Марк Семенович, что мать его два года как умерла, а отец, старый меламед, живет в доме у известного хасида Залмана-Яакова Липкина.

   Когда бывший Башкес, ставший Башковым, появился в комнате отца, худой старик, лежавший на кровати, его не узнал. Зато он сразу почувствовал, что пахнет ЧК и крикнул:

   – Опять пришли арестовывать? Дайте же поправиться, в себя прийти!..

   И заплакал.

   Марк Семенович потратил много сил, объясняя, что это не обыск и не приглашение в суд за преподавание в подпольном хедере.

   – Херт, татэ, их из дайн зун, Меирке…

   Грубый могучий мужчина с русской фамилией и хрупкий малыш в ермолке с большими умными глазами слились в один образ.

   Старик не заплакал во второй раз. Он молча смотрел на сына. Меир, то есть Марк Семенович, сказал, что хочет забрать отца с собой. Они буду жить вместе. Питание на уровне, если надо – врач, путевка в санаторий.

   Реб Шимон ответил кратко, словно не сын стоял перед ним, а гонец из других миров, перед которым не растекаются, а говорят самую суть. Он сказал:

   – Сейчас нужно быть меламедом в Орше. Здесь сажают за это, здесь бьют за это… Нужно отложить жизнь в сторону и учить детей.

   Марк Семенович почувствовал томящее душу расхождение своих жизненных линий с линиями того, кто его породил. Он не мог уйти просто так, он предложил отцу сорок червонцев – новую и полновесную советскую валюту. Отец отказался:

   – У меня есть все, что мне нужно…

   Ребе Йосеф-Ицхак слушал не перебивая. В его безупречной памяти, отшлифованной сотнями страниц, заученных с детства, тут же всплыло: “Орша, подпольный хедер. Меламеды – реб Шимон и его брат, реб Арье-Шломо. Получают от нас постоянную зарплату”. Этой информацией Ребе с гостем делиться не стал…

   Башков некоторое время по инерции продолжал рассказывать о своих служебных успехах. Потом замолчал. Быть может, он хотел задать Ребе не очень внятный, но давно терзающий его вопрос: как соединить еврейское и советское, возможен ли тут мир… Но в это время дверь без стука распахнулась и в комнату ворвался Кротов, а с ним трое молодых людей с револьверами в руках. Один из них был в милицейской форме.

   Кротов крикнул взволнованно и радостно:

   – Гражданин Шнеерсон, вы арестованы! Если встанете, пуля в лоб, и сами же виноваты будете! Где ваши чемоданы? Обыск! Гришка, закрой дверь!

   Конец спектакля

   Башков молча смотрел на “евсеков”. Его тяжелое лицо медленно наливалось краской. Ему невольно пришлось стать свидетелем комсомольского спектакля, игры щенят, все участники которого старались кричать по-настоящему, обыскивать по-настоящему, а надо – и пулю во врага пустить. Все как в могучем и грозном ГПУ.

   Кротов ликовал, наслаждаясь мигом власти. Он вдруг пустился в воспоминания и стал рассказывать Ребе, как выбивал зубы меламедам и другим религиозникам, как в своем родном городе Амчиславе (опять же Могилевская губерния!) запряг в телегу двух раввинов, старика и помоложе, и велел везти мусор со двора Кузьмы-сапожника. Старый раввин упал почти сразу, сломал ногу и в тот же день скончался. Тот, что помоложе, пытался двигаться, но надорвался и тоже рухнул, а комсомолец Кротов бил его ногами, стараясь попасть в живот. Он тоже умер вскоре, потеха…

   Слабые в еврейской грамоте, “евсеки” тупо перебирали записки Ребе. Кротов приказал хозяину номера вынуть все, что есть в карманах, и положить на стол. Пока Ребе делал это, юноша вещал:

   – Мы, комсомольцы-безбожники, положим конец всем еврейским фанатикам! От раввинов и меламедов не останется ни следа, ни корешочка… И вы, гражданин Шнеерсон, не надейтесь на снисхождение! Два пути перед вами – или к стенке, или в ссылку, гнить на Соловках…

   Эти песни, такие искренние, Ребе слыхал, и не раз, а посему оставил их без ответа. Кротов повернулся к Башкову:

   – Ну, товарищ, теперь твой черед. Все что есть – на стол, ну и, конечно, личный обыск… Вряд ли ты случайно залетел сюда, наверняка работаешь на Шнеерсона! Какой у тебя профиль: строишь миквы или хедеры открываешь?

   Башков отвечал спокойно и холодно:

   – Товарищи, гражданин Шнеерсон, наверное, не знает, советских законов, но вы-то, я полагаю, обязаны их знать. Тот, кто приходит с обыском, должен предъявить личное удостоверение с печатью и фотографией. Кроме того, при нем должен быть мандат, где оговорено, что ему поручено произвести обыск и, в случае необходимости, арест. Поэтому, будьте любезны, предъявите мне эти документы.

   Кротов взорвался:

   – Что такое?.. Какой-то толстяк с улицы будет просить у меня документ? А ну, вставай, буржуй, обжора! Будешь кочевряжиться, я тебе всю рожу сейчас расквашу! Ребята, держите его! Видно, крупная рыба попалась… Не беспокойся, в Лубянской поликлинике для тебя тоже найдется место где-нибудь в подвале…

   Тут Башков поднялся и, раскрывая свое удостоверение, назвал какое-то волшебное чекистское слово – то ли должность свою, то ли фамилию важного коллеги. Комосмольские юноши окаменели, ботинки их и сапоги поношенные прилипли к полу. В голосе Башкова зазвучала рявкающая медь похоронного оркестра. Он посмотрел на Кротова:

   – Ну, где твое удостоверение?

   – В конторе… В конторе гостиницы…

   – Неси живо.

   Кротов выбежал в коридор, а остальные “евсеки” стали по очереди подходить к Башкову, а он записывал их данные в записную книжку. Потом появился Кротов и признался, что никакого ордера на обыск у него нет. Башков объявил:

   – Сделаем мы так… Вы все явитесь завтра на Лубянку к следователю товарищу Ермолаеву, и он объяснит вам, кто может, а кто не может производить обыск, и какой при этом требуется документ, и как нужно разговаривать с людьми…

   Кротов, у него комок стоял в горле, стал просить:

   – Я вам все объясню… Пожалуйста! Башков отрезал:

   – Через четверть часа мне нужно быть на важном совещании. Все вопросы будете обсуждать завтра на Лубянке. А сейчас – вон!

   “Евсеки” вышли перепуганные, чуть ли не на цыпочках. Ребе и Башков остались в номере вдвоем и какое-то время молча смотрели друг на друга.

   – Я должен извиниться, – в своей манере, серьезно и веско сказал Башков. – Юнцы, сопляки, лезут не в свое дело, нарушают закон… Надеюсь, больше они не сунутся к вам. А если что, пишите мне по этому адресу, я вмешаюсь…

   Он попрощался и вышел. Ребе стал читать вечернюю молитву, благодаря Всевышнего за неожиданную развязку неприятной истории. Почти все время в номере звонил телефон. Ребе не мог прерваться, да и не хотел, предполагая, что это Кротов или кто-то из его компании. Когда он спустился в вестибюль, отправляясь на очередную встречу, Кротов заступил ему дорогу и заговорил быстро и убедительно:

   – Я умоляю, я прошу, заступитесь за меня перед вашим знакомым, скажите ему про меня что-нибудь хорошее… Ну что я вам почти земляк, у меня дядя был меламедом в Любавичах. Ведь он может погубить мне всю жизнь, даже посадить, ведь там не шутят… А я обещаю передавать вам все, что говорят на заседаниях евсекции. Ведь они хотят взяться за вас по-серьезному, а теперь вы все будете знать заранее… Что вы молчите? У нас есть несколько парней, для которых я авторитет, они тоже будут помогать вам… Ну, так вы попросите за меня?

   – Нет, я не могу этого обещать.

   – Так наши люди вас прихлопнут, помяните мое слово! Ребе пожал плечами:

   – От трудностей и бед никуда не спрячешься. Но если Всевышний захочет, Он подскажет мне несколько путей к спасению. Во всяком случае, я не стану ради собственного спасения лгать или идти против своих убеждений.

   – Вы радуетесь моему горю!

   – Нет. Но также не могу сказать, что грущу…

   “Контрреволюционер” Шнеерсон вышел на улицу и, топча калошами липкий снег, окликнул извозчика.

   Чекист Марк Семенович Башков, торопясь на совещание, поднимался по лестнице бывшего коммерческого общества, где теперь орлы и вороны Дзержинского свили гнездо, наводя страх на всю Россию. Он так и не задал Ребе тот важный вопрос, который собирался задать. Возможно, он уже получил ответ.

   Так закончилась история с гостиницей.

(продолжение следует)