«Непокорившийся», продолжение, 48

Автор Эзра Ховкин

 

   Повод для поездки был весьма серьезный и довольно приятный: Ребе получил известие, что план бюджета, представленный им в “Джойнт”, утвержден, и он должен собрать в Москве раввинов и других доверенных лиц, чтобы распределить между ними деньги, несколько тысяч долларов. Эта приличная (а для Совдепии – фантастическая) сумма должны была растечься по многим местечкам и городам, дав возможность меламеду учить, шойхету – резать, а раввину -организовать выпечку кашерной мацы перед наступающим Песах.

   Буква советского закона при этом не нарушалась. Но причем тут буква, коммунисты не могли перенести, что полуассимилированные американские евреи, поддавшись чарам лидера ХАБАДа, почему-то дают деньги на постройку микв или на организацию еще одной ешивы. Логика в поведении американских евреев была, но тонкая, связанная с движением еврейской души, которая, даже греша, все равно тянется к праведности. Однако большевики трактовали дело в своем ключе: мировая буржуазия мечтает свалить советскую власть. И Ребе, любому комсомольцу ясно, верный ее слуга.

   Над ним нависла тень ареста.

   После встречи с представителем “Джойнта” ему позвонили родные из Ленинграда и сообщили тяжелую весть: секретарь Ребе Эльханан-Дов Морозов арестован. Повод пустячный: среди бумаг человека, чем-то согрешившего перед ГПУ, нашли письмо с упоминанием имени Морозова. Этого достаточно – взяли. Первый вопрос следователя звучал весьма симптоматично: “Вы – секретарь Любавичского Ребе”?

   Родные хотели, чтобы Ребе на какое-то время остался в Москве. Или даже уехал бы на месяц в Грузию, если обстановка в “колыбели революции” не обернется к лучшему. Взволнованные голоса жены и матери призывали к осторожности, но это было понятно и так…

   Тот год, 1927-й, был по еврейскому календарю високосным, с двумя Адарами, и в первом из них тоже отмечался Пурим. До звонка из Ленинграда Ребе собирался устроить фарбренген по этому поводу в хабадской синагоге Москвы. После звонка он не отказался от своего намерения, хотя можно было не сомневаться, что на собрание придет немало посторонних – представители евсекции, агенты ГПУ.

   Вот описание того фарбренгена, которое составил господин Фукс, председатель Совета еврейских общин Москвы:

   “В четверг вечером, идя с друзьями по городу, я увидел, что хабадская синагога ярко освещена и до отказа заполнена народом. Когда мы поинтересовались, что происходит, нам сказали, что Любавичский Ребе держит речь, а потом будет фарбренген, ведь сегодня Пурим катан.

   Когда я это услышал, дрожь прошла у меня по всему телу. Но тут же я подумал, что Ребе черпает твердость у своего прадеда (Ребе Цемаха-Цедека – прим. ред.), который тоже рисковал ради еврейского народа, противостоя страшным злодеям во времена прежнего режима в России.

   Вместе с господином Венделем мы вошли послушать, что говорит Ребе. Он сидел на возвышении, где читают Тору, и говорил очень громко и очень твердо. Речь шла о том, что чудо Пурима произошло благодаря евреям, не поддавшимся на уговоры царя и его министров, призывавших их раствориться среди других народов. А силы для сопротивления еврейский народ получил от 22 тысяч юных учеников Мордехая, которые, услышав про запрет изучать Тору, заявили ему: “Мы с тобой всегда и на жизнь и на смерть…”

   Ребе сказал, что духовное единоборство с Аманом происходит постоянно, в каждом поколении и в каждом месте, где живут евреи. Если мы будем всеми средствами поддерживать детей из хедера, то сможем выстоять в этом поединке. Как сказано в псалме: “На дыхании уст младенцев и грудных детей основал Ты мощь, чтобы отвратить врага и ненавистника…”

   Должен заметить, что кроме самих слов я был потрясен тем, с каким воодушевлением и твердостью они говорились. Ребе совсем не брал в расчет огромную опасность, которая связана сейчас с такими речами. Также я был поражен тем, с каким вниманием его слушали. Я был бы рад дослушать выступление Ребе до конца, но тут мы увидели в толпе несколько типов, о которых давно поговаривали, что они агенты, и решили немедленно уйти.”

   А Ребе остался. На следующий день в органе еврейских коммунистов, газете “Дер Эмес”, был помещен краткий отчет о его выступлении. Наверное, отчеты более полные легли на столы разных начальников высокого ранга. В заочном диалоге, который они вели с раввином Шнеерсоном, его выступление в синагоге “читалось” так: арест секретаря не подействовал, Ребе продолжает заниматься активной контрреволюционной деятельностью. И он опасен, потому что его слушают, затаив дыхание.

   На фоне штыков и знамен, на фоне яркой лжи и всеобщей задушенности такой Ребе и такие хасиды в центре Москвы были настоящим пуримским чудом.

 

   “КАК СЕРДЦЕ ВПЕРВЫЕ ОТКЛИКНУЛОСЬ…”

   Говоря о двадцатых годах, о советской России, надо помнить, что это была не только пора красных знамен и террора, но также смутное время, когда разные группы и граждане пытались найти общий язык с советской властью, притереться ко злу. Начиная с писателя Алексея Толстого, обладателя богатого пера и души подвальной кошки, и кончая различными коммерсантами, много говорившими о торговле, но понимавшими больше в искусстве взятки.

   Хмель первых митингов прошел, раны от революции больно ныли. Волна людского интереса к ней стала откатывать назад, и требовалось срочно ее остановить, заморозить что ли… Большевики играли в гибкость. Чекисты крутили любовь с белыми эмигрантами. Муж Марины Цветаевой стал агентом ГПУ. Появилось дергаемое за ниточки сверху движение “красных попов”, т.е священников, “принявших” советскую власть и агитировавших за нее своих прихожан.

   Люди, хоть как-то кормившиеся и пристроившиеся, передавали друг другу на ухо, что большевики “поняли”, что они “уже не такие”. Поэтому можно и даже полезно вступать с ними в контакт, цивилизовывать, спиливая понемногу и так уже затупившиеся волчьи когти.

   Однажды летом 1926 года к Ребе Йосефу-Ицхаку пришел председатель ленинградской еврейской общины и поделился следующим планом: душа его болит за “дом Яакова”, за русское еврейство, которое разбросано, теряет традиции, лишено взаимной поддержки. И хотя сам он человек “свободный”, т.е. не держит кашрут и не соблюдает субботу, но считает, что нужно собрать съезд представителей всех религиозных общин и обсудить вопросы, связанные со строительством микв, продажей кашерного мяса, обучением детей Торе. Он, председатель, берет на себя нелегкий труд объехать большинство крупных общин и войти с остальными в переписку. Съезд нужно устроить в Ленинграде, и разрешение властей на это, он уверен, будет получено. Просит же он у Ребе только одного: его согласия на этот съезд, чтобы о поддержке лидера ХАБАДа можно было объявить публично…

   Ребе Йосеф-Ицхак задумался, взвешивая услышанное, потом ответил так:

   – Мы недавно знакомы, но это не причина, чтобы проявлять недоверие к вашим словам. По природе своей я склонен доверять любому человеку. Цели, о которых вы говорите, чисты и высоки. Тем не менее, первое движение моей души – не соглашаться с этим планом. В свое время мой дед, Ребе Шмуэль, должен был участвовать в совещании раввинов. Обсуждался проект ценза, по которому любой кандидат на место раввина обязательно должен был иметь светское образование на уровне гимназии или в другой форме. Прежде чем собравшиеся стали обсуждать все “за” и “против”, мой дед объявил: “Я могу сказать просто: вся затея мне не по душе!” Спросил у него цадик из Гур: “И этого вам достаточно, чтобы принять решение?” Отвечал Ребе Шмуэль: “Да. Я всегда прислушиваюсь к тому, как сердце мое сразу почувствовало. Еще в юности я приучил все части своего тела не желать того, что запрещает Тора… И поэтому, если душа говорит “нет”, я привык ей верить”.

   Ребе Йосеф-Ицхак закончил:

   – Я хочу напомнить вам, что сейчас устраивать съезды, о которых известно всем, очень опасно. Поэтому я предчувствую, что от этого съезда будет гораздо больше вреда, чем пользы…

   На том и распрощались, но от идеи своей председатель ленинградской общины не отказался. Он стал ездить и писать и, более того, пользуясь богатством оттенков еврейской речи, намекал, что Любавичский Ребе совсем не возражает против его плана – может, лишь из осторожности не заявляет об этом вслух.

   Когда Ребе узнал об этом, ему ничего не оставалось, как публично заявить, что он против… Вот несколько строк из его письма, копии которого были разосланы во все концы России:

   “Призыв ко всеобщему съезду представляет сейчас опасность, это вещь нечистая, и поэтому я выступаю против нее окончательно и бесповоротно. Я предвижу, что съезд приведет к последствиям очень нехорошим, пусть Всевышний обережет нас от них…”

   Ребе опасался, что за спиной организаторов съезда стоит евсекция и что истинная его цель, – связав раввинам руки чекистским присутствием и светским большинством, заставить их утвердить решения, связанные с реформой религии, и попутно пропеть хвалу советской власти.

   Его прогноз подтвердился. Во многих городах раввинов стали приглашать в ГПУ и настоятельно советовать не отказываться от участия в намечающемся съезде, а, напротив, всемерно поддержать его. Поди ж, коммунисты так беспокоились о кашруте и миквах! На прощанье приглашенный должен был подписать бумагу о неразглашении беседы, а в случае отказа ему, как в гражданскую войну, грозили расстрелом.

   Но письма Ребе сделали свое, и съезд не состоялся. Ленинградские “евсеки” поздравили себя с неудачей, и имя Любавичского Ребе занимало, наверное, не последнее место в их беседах…

   Скоро о Ребе заговорили вновь. В Ленинграде у “евсеков” был клуб, называвшийся “Шул ун Бух” (“Школа и книга”). Распространяли там литературу на идише, зовущую к социализму еврейские массы, а также подписывали на газету “Дер Эмес”, орган коммунистов. В последнее время число подписчиков газеты стало падать, сократилось почти на тысячу человек. Члены евсекции устроили совещание, чтобы разобраться в причинах этого явления. И услышали от членов клуба, что появился в Ленинграде раввин Шнеерсон, лидер хабадников. Под его влиянием стали возникать в городе кружки, где учат Гемару, читают Псалмы, число посетителей синагог увеличилось, и соответственно начался отток людей из их клуба…

   Председатель ленинградской евсекции сказал весьма серьезно:

   – Очень важно его убрать, этого ребе…

   Время было нетерпеливое и злое, многие вопросы пытались решить с помощью револьвера и решетки.