В.Бронштейн

 

(Семен Климович Непейпиво, 3)

Никогда не забуду мой «отходняк» из Велетенского. Из благодарности за дружеское общение с этим человеком и в соответствии с неписаной традицией, я предложил отметить мой уход небольшой холостяцкой вечеринкой. Набрал выпивки и закуски и, опять-таки втроем с неизменным математиком-пианистом, мы отправились на лодке на тот берег Днепра.

Стояла прекрасная летняя погода; К. лихо управлялся с моторкой, Семен Климович был в хорошем настроении и оживленно шутил. Я обратил внимание, как нарядно одет директор: белоснежная сорочка с короткими рукавами, хорошо отутюженные брюки, удобные импортные мокасины. 

Мои старшие друзья сетовали, что не захватили с собой жен. У обоих были хорошие, дружные семьи. Супруга директора, Мария Кирилловна, работала медсестрой в совхозном гараже. Водители ее боялись: проводила по утрам тест на алкоголь, была требовательна и неуступчива. Жили они с Семеном вдвоем, их взрослые дети давно устроились в городе. Ходили слухи, что до войны у Семена Климовича была другая семья, но молоденькая выпускница медучилища, безоглядно влюбившись в интересного офицера-отставника, нечаянно разбила ее. Говорят, ни он, ни она об этом никогда не жалели.

Мы высадились на узеньком песчаном бережке, вытащили из воды лодку и после недолгого купания приступили к поглощению захваченных с собою припасов.

     Крепко выпили, весело болтали, затем Семен сагитировал меня немного понырять на мелкоте: наловить раков для его женушки, большой до них охотницы, чтобы оправдать свое долгое отсутствие.

Я наловил с полсотни раков, довольный Непейпиво уложил их в холщовую сумку, и ближе к вечеру мы стали собираться.

Здесь произошла непредвиденная задержка. Собирая вещи, Семен Климович обнаружил отсутствие одного туфля. Вначале мы с К. не могли удержаться от смеха, наблюдая, как наш подвыпивший дружок чуть ли не ползает под лодкой в поисках злополучного мокасина. К, падая от хохота, подхватил мою сандалию 46-го размера и стал предлагать ему взамен, «главное, чтоб не была маловата, Сема!». Видя, что побагровевший Непийпиво на юмор уже не реагирует, к поискам подключились мы. Для начала, выгрузили все из моторки. Потом подняли ее – напрасно. Буквально, перерыли все кругом – ничего нет. Обыскали приличную часть берега, хотя с песчаного прибрежного пятачка мы, вроде, не отходили. Безрезультатно.

           На Семена Климовича было жалко смотреть. Свою пропажу он воспринял крайне серьезно, недоумевая, как такое, вообще, могло с ним случиться.

– Какие мокасы были, – безутешно горевал он, – импортные! Я их привез в прошлом году из Болгарии, пару раз всего надевал – мягкие такие… И зачем я, дурак старый, сегодня на речку так вырядился!

В общем, мы ничего и не нашли, настроение у всех было испорчено. Наконец, Семен взял себя в руки, хлебнул добрый глоток водки из недопитой бутылки и с осиротевшим оставшимся мокасином в руках подошел к самому краю берега. Какое-то время он с отрешенным видом глядел прямо перед собой, видя там, очевидно, что-то неведомое нам, затем, размахнувшись, забросил ненужную теперь вещь  в воду как можно дальше и, утерев тыльной частью ладони вспотевшее лицо, решительно произнес: – Ну и хрен с ней!

– Что он имеет в виду? – тихо спросил я  у К.

– Не что, а – кого, – отвечал тот, – Маню свою, наверное. Она нашего директора – босым и пьяным! – пожалуй, давненько не видела, то-то сегодня порадуется…

Учитывая, что на последний автобус из Велетенского я уже опоздал, мои старшие товарищи взяли курс на Белозерку, находящуюся в нескольких километрах, откуда транспорт курсировал на город до самой ночи.

Быстро стемнело. Мерно рокотал малосильный движок, летели в глаза холодные брызги, бедный Семен Климович отрешенно сидел, погруженный в безрадостное горькое раздумье. Где-то с нетерпением ожидала своего любимого Манечка… В такт движку дрожал дюралюминиевый корпус лодки, мерно плескалась под пайолом (деревянными решетками на днище) темная водичка.

В райцентр мы попали к десяти вечера, попрощались,  но в последний момент К. попросил меня помочь поставить лодку на борт, чтобы избавиться  от набравшейся воды. Для этого он стал вынимать валяющиеся на дне вещи и снял деревянный пайол. Я принимал всё из его рук и клал на берег, В холщовом мешке грустно шевелились раки. Семен Климович безучастно стоял рядом. Не помню, кто из нас первым заметил внизу блестящий мокрый предмет, зато и сейчас, спустя столько лет, я явственно слышу, как глухо крякнул пораженный увиденным наш бедный директор. 

…На дне лодки, в полной целости и сохранности,  болтался в мутной водичке, отражающей яркие августовские звезды, загадочно исчезнувший импортный мокасин. На растерянного Семена было больно смотреть. Он поднял туфлю и, тупо глядя на неё,  неверяще выдавил из себя:

– Как же так, везде смотрели, все перетряхнули… А я, дурень, своими руками такую вещь выбросил…

Не берусь передать, каким многоэтажным матом, потрясая над головой злополучной туфлей, покрыл всё на свете наш добрейшей души руководитель: ни в чем не повинное небо, веселящиеся в выси звезды, высокомерную луну,  да нас, своих незадачливых друзей. А еще через мгновенье была вышвырнута далеко-далеко в камыши треклятая находка.

      Избегая смотреть друг на друга, мы немного помолчали; я кусал губы, чтоб не обидеть невольным смехом своего шефа, испившего в тот день до дна полную чашу позора. К, наконец, завел двигатель.

…Недаром говорят: кто-то теряет, а кто-то находит. Когда моторка растаяла в темноте, сделал свою находку и я, обнаружив  под ногами  шуршащий холщевый мешочек с раками.

Тем же вечером, занимаясь варкой густо пахнущих раков, я рассказывал эту историю маме и умирал от смеха, представляя, что делается сейчас в Велетенском, в уютном домике моего директора. И не подозревал, что это еще не конец – наша история имеет достойное продолжение.

      Когда на следующий день я приехал в село за оставшимися вещами, ко мне с показным равнодушием подошел К, осторожно оглянулся по сторонам и, предварительно вынудив поклясться, что никому об этом я не расскажу, скорбным голосом, но с искорками в глазах, сообщил, что, когда они вчера, в конце концов, попали домой, и он ставил на берегу лодку на цепь, Непейпиво вдруг истошно заорал.

– Он вопил так, будто сошел с ума! – возбужденно говорил  К. – Честное слово, я испугался! Истошно, будто у него отобрало речь, Семен выл на одной ноте: – Ааа-ааааа-аааааа! Ааааааааааа! Ааааа! – указывая при этом рукой на что-то в воде у самого берега…

– Виталий! Я в самом деле прошу тебя никому об этом не говорить… Мне так жалко Семена, он человек самолюбивый, мы ведь дружим с ним столько лет… Представляешь, к самому бережку, именно в том месте, где мы причалили, прямо под ноги бедному Семену прибило волной тот самый, первый, выброшенный им сгоряча мокасин…Представляешь? 

           Видел бы ты, как он, тяжело дыша,  поднял его двумя пальцами вровень глаз, долго разглядывал, затем, грозно взглянув на меня, прижал к груди, как ребенка, и, не прощаясь, отправился босиком домой…

      Я живо представил себе эту картину: село, готовящееся ко сну, звонко брешущие неугомонные дворовые собаки и наш отрезвевший ветеран войны и труда, бесшумно скользящий к родному подворью… Не думаю, чтобы Маня его сильно ругала. Все-таки одну туфлю, несмотря ни на что, ее муж сберег. Бедный Сенечка!